Чтение онлайн

— Я думаю, что потеряла любовь всей жизни, мама.

Вопрос в том, что она собиралась с этим делать?

***

Кристин никогда не отличалась сдержанностью. Она могла быть прямолинейной до резкости, и часто создавалось впечатление, что девушка ничего не боится. Тем не менее, пытаясь наладить отношения с Джо, она отчаянно переживала. Кристин думала, что ведет себя неразумно, что самое худшее, что может произойти — выставить себя на посмешище. Хотя вряд ли это самое худшее.

Девушка всегда верила, что, строя мосты, нужно быть честным. А правда была в том, что мужчина, к которому она испытывала сильные чувства, оказался ее сводным братом. Ее плотью и кровью. Это отвратительно, но ничего нельзя ни изменить, ни отрицать. У нее не хватало духу во всем признаться Джо.

Пегги дважды наблюдала за тем, как ее дочь с надеждой в глазах и в облаке духов от Body Shop выходила из дома, чтобы вернуться через пятнадцать минут. Она доходила до конца улицы, а потом у нее сдавали нервы. Она хотела отправить ему письмо, но не могла красиво выразить свои чувства. Да и как она могла произнести эту ужасную тайну вслух или записать ее черным по белому?

Однажды в субботу утром Пегги проснулась от шума, исходящего из спальни дочери. Полусонная она поплелась в комнату. Кристин складывала коллекцию пластинок в три картонные коробки.

— Что ты задумала?

— Я решила их продать. Все до последней.

Пегги изумленно села на край кровати.

— Почему?

Помолчав Кристин посмотрела на нее, взгляд ее пылал.

— Это инвестиция.

Пять часов спустя, распродав всю свою коллекцию в музыкальном магазине в центре города, Кристин стояла возле дома Джо. Он открыл дверь, ожидая увидеть молочника. Вместо него перед ним стояла девушка, разбившая ему сердце. В серьгах-кольцах, застенчиво улыбаясь, она сжимала белую гитару «Gibson 335» 1979 года, точно такую же, как у Би Би Кинга.

— Она все ему рассказала, — продолжила бабушка. — Уверена, они пережили много душевных мук, прежде чем решили снова сойтись, Элли. Я знаю это. Но они справились. Он любил ее, а она любила его.

По моей шее скатились бусины пота. Остался еще один главный вопрос, ответ на который мне неизвестен. Он возник у меня с тех пор, как я увидела фотографию мамы и Стефано.

— Бабушка, а как же я?

— Что ты имеешь в виду?

— Я появилась через девять месяцев после всей истории. То есть… — Есть только один способ узнать. — Стефано — мой отец?

Я почти кожей ощущаю металлические нотки в ее голосе.

— Конечно, нет. Ты — дочь своего отца. Ты — дочь Джо.

Чувство облегчения у меня лишь временное.

— Но откуда ты знаешь?

— Знаю. Потому что иное просто немыслимо.

— Мыслимо или нет, бабушка, а по времени все сходится. Ведь это возможно?

— Нет. Определенно нет.

Выглядит так, будто желаемое выдают за действительное. Мы обе понимаем это. Вот почему она так категорично запретила мне говорить отцу о письме и газетной фотографии. Потому что она не хотела поднимать вопрос, который, как мы все трое знаем, останется без ответа. Вопрос, от которого меня мутит. Кто я и чья дочь?

Весь оставшийся вечер меня трясло и бросало в жар. Мне казалось, что мир вокруг вращается в обратную сторону, и я не в состоянии его остановить.

Эд пытался поговорить со мной, но как ему объяснить, что происходит? И сколько бы раз Пегги ни повторяла, что она абсолютно уверена в том, что ее сын, Стефано — не мой отец, я далеко не глупа. На самом деле бабушка хотела сказать: «Я не могу смириться с такой правдой». Что не отрицает возможности существования этой самой правды. Ведь все сходится: время, тайны. А фотография Стефано словно мое отражение: щербинка между зубами, рост волос на лбу перевернутым треугольником.

Вернувшись в комнату, я включила душ, настолько горячий, насколько могла вытерпеть. Вода обжигала кожу, оставляя на ней красные пятна и заставляя кровеносные сосуды расширяться. Я подняла подбородок, и водяные змейки побежали по лицу. Наконец, выключила воду и вышла в спальню в плотном облаке пара. Вытеревшись, я надела хлопчатобумажную рубашку и штаны, подошла к окну и закрыла его, не желая слышать будоражащие звуки итальянского лета. Затем легла в постель, скрутившись калачиком, и тут же провалилась в сон без сновидений. Должно быть, я проспала больше часа. Простыня прилипла к коже. Солнце уходило за горизонт. Как только я открыла глаза, непонятный страх начал вползать в меня, словно черная плесень. И в ту же минуту воспоминания об откровениях Пегги пронзили меня, как удар тока. Я бы все отдала, чтобы снова вернуться в бессознательное состояние сна.

Услышав стук в дверь, я вздрогнула.

— Нет, спасибо, — громко произнесла я, полагая, что это горничная.

— Элли, это Эд.

Кое-как я вытащила себя из постели, натянула платье и пошла открывать дверь. В моих глазах стояли непролитые слезы, я шмыгала носом, борясь с ними. Эд взял меня за руку. Его пальцы были теплыми и успокаивающими, — такими, какими им быть нельзя.

— Эй, — прошептал он. — Что бы ни рассказала Пегги, все не так плохо.

Я покачала головой, чувствуя, что сейчас разревусь. Он закрыл дверь и, поддерживая мой локоть, повел меня в комнату и усадил на кровать.

— Элли, что происходит?

— У меня не хватает смелости тебе рассказать.

— Рассказать что?

Комната выкрашена в нежный персиковый оттенок, когда последние лучи заходящего солнца проникают сквозь легкую штору вместе с чистым бодрящим ароматом сосновой смолы. Нежность во взгляде Эда тронула меня. Я начала говорить, вываливая все сразу, загрязняя все вокруг, словно нечистотами, которые сливают в море.

***

Я закончила, но понять выражение лица Эда мне сложно.

— Господи, — хрипло выдохнул он. — Ты в порядке?

Я решительно кивнула. Отчаяние охватило меня, и я крепко зажмурилась.

— Ничего, — прошептал Эд, обняв меня большими руками. — Поплачь, если хочешь.

Тихонько прижавшись щекой к его рубашке, я чувствовала тепло груди и биение сердца моего друга.

— Я урод, — вырвалось у меня.

Эд неодобрительно фыркнул и сильнее прижал меня к себе.

— Не говори глупостей.

— Это правда.

Он слегка отстранился и заставил меня посмотреть на него.