Чтение онлайн

«Приключения Чиполлино», Глеб, стремительно взрослея, погру- зился в мир сложных человеческих отношений. У каждого свои жизненные университеты, которые часто бывают совершенно не- предсказуемыми.

Неожиданно Глеб оказался оглушённым стихами Лермонтова, особенно его стихотворением «Бородино». Казалось, оно было написано специально для него, Глеба! В то время как другие пяти- классники это произведение «проходили», часто – проходили мимо него, – Глеб увидел в этом стихотворении программу своей будущей жизни, не меньше.

Странным образом он запомнил «Бородино» слово в слово с первого прочтения и не уставал твердить эти стихи снова и снова. Как про себя в будущем он чеканил: «Полковник наш рождён был хватом…».

То была божественная музыка, с которой не могли сравниться никакие зарубежные ансамбли, обожаемые сверстниками. Мопассан и Лермонтов – нечастый выбор для пятиклассника. Но не он вы- бирал произведения этих очень разных авторов: казалось, это они, сумасшедший француз и нервный потомок шотландца, зачем-то выбрали Глеба своим душевным наследником. Одиннадцатилетний Глеб в своём неуютном двадцатом веке продолжал жить душевными переживаниями взрослых героев века минувшего. Глебу было очень комфортно с ними наедине. Он читал то новеллы, то стихи и душа его сжималась и перекручивалась, как бельё, которое после стирки своими сильными руками выжимала мама.

Не меньше, чем классики литературы, на Глеба неожиданно по- влияло кино. Точнее, только один фильм – «Вертикаль», который Глеб увидел впервые во время летних каникул 1967 года, после

окончания пятого класса. Герой фильма, которого играл артист Владимир Высоцкий, имел совершенно удивительный тембр го- лоса, голос настоящего мужчины. Глебу казалось, что у его папки был чем-то похожий голос. А, может, и вовсе такой же. Высоцкий пел пронзительные песни, от которых бросало в дрожь. Глебу не хотелось стать альпинистом или гитаристом, подобно персонажу Высоцкого, но ему нравилась высота духа этого человека. Он хотел, как Высоцкий, парить силой воли, благородством над трусостью и низменными чувствами слабых людей, населявших планету Земля. В первых числах августа 1968 года к Глебу с мамой заглянул Матвей Иосифович Цукерман, или попросту Земляк, как звали его мама и Глеб. Земляк сиял от счастья: он раздобыл для Глеба бес- платную путёвку в пионерский лагерь «Чайка» под Зеленогорском,

который находился на берегу Финского залива.

–

Последняя летняя смена, лагерь маленький, уютный – всего

четыре отряда, – тараторил Земляк. – Директор лагеря – мой старый

приятель,

за

Глебом

приглядит,

если

что.

Это «если что» очень не нравилось Глебу. Но сама возможность поехать в лагерь, покупаться в Финском заливе казалась заманчивой. В лагере оказалось лучше, чем Глеб предполагал. Воспитатели и пионервожатые в душу не лезли, построениями и всякими массовы- ми играми загружали в меру. Большую часть времени можно было болтаться по территории и заниматься своими делами. А свои дела были так себе, не особо примечательными: забравшись в укромное место, Глеб с приятелями играл в карты, в подкидного дурака, и травил анекдоты. Оказалось, что его память хранила великое мно- жество неизвестно каким путём попавших в неё смешных историй. Особое место занимали анекдоты про Чапаева. Василий Иванович в те годы был очень почитаемым героем Гражданской войны, и анекдоты про него попахивали политической гнильцой. Оттого они были ещё более привлекательными. Если отбросить политическую составляющую, то можно было понять главное: Чапаев пользовался

всенародной любовью. Абы о ком анекдоты не сочиняются.

Кульминацией пребывания в лагере стал настоящий поход с ночёвкой до посёлка Рощино, на целых двенадцать километров. Возглавлял поход физрук Павел Николаевич, бывший военный лётчик. Человеком он был суровым, жёстким. Как занесло его в этот лагерь, похоже, он и сам не понимал. Во время продвижения отряда

по лесам и перелескам Карельского перешейка, напоминавшего парад хромых уток, он негромко ворчал:

–

Нужны мне были эти пионеры, как Папе Римскому значок

ГТО!

Когда разбили лагерь, развели костёр, поужинали и попели пе- сен про картошку-тошку-тошку, народ потянулся в палатки спать. Глеб спать совсем не хотел. Он вызвался поддерживать костёр, на что Павел Николаевич на всякий случай отреагировал удивлённым взмахом косматых бровей. Но, подумав, сказал:

–

Валяй,

поддерживай.

Только

не

усни

и

не

свались

в

костёр,

а

то

–

покушаем

мы

из

тебя

шашлычка.

Подумав, физрук добавил:

–

Посижу

с

тобой

полчасика,

приёмник

послушаю.

Люблю,

знаешь

ли,

новости

слушать.

Он сел на бревно рядом с Глебом, настроил свою «Спидолу» на волну «Маяка» и застыл в блаженном предвкушении. Но неожи- данно в новостях передали, что в Чехословакии начались волне- ния среди части населения. Диктор объяснил, что там участились массовые беспорядки, и советские войска вместе с союзниками по Варшавскому договору пересекли государственную границу, чтобы воспрепятствовать попытке государственного переворота в братской стране.

Физрук насупился, и стал вслушиваться в каждое слово дик- тора. Когда сообщение закончилось, он вдруг выключил приёмник и отставил его в сторону. Обращаясь к Глебу, он почему-то сказал:

–

Вот

так-то,

друг

ситный!

Такие

дела,

стало

быть!

Глеб из его слов ничего не понял, и вопросительно посмотрел на Павла Николаевича. Лицо физрука вдруг стало задумчивым. Он зачем-то стал озираться по сторонам, словно кого-то искал, а потом ещё раз взглянул на Глеба.

–

Ты,

парень,

знаешь,

что

такое

война?

Глеб почему-то вспомнил далёкую Мартоношу, «куриную» ка- ску в родном дворе, папкину медаль «За боевые заслуги» и кивнул утвердительно.

–

Знаешь,

–

горько

усмехнулся

физрук.

–

Конечно,

знаешь.

Вам

же в школе про это все уши прожужжали. Геройство там всякое и

так далее. А война, парень, это… даже не знаю, как тебе и объяснить.

Война

–

это…

В

общем,

ничего не

бывает

хуже

войны,

ни-че-го.

Он еще раз зачем-то поозирался по сторонам, и достал из кар- мана пачку «Беломора».

–

Только не говори никому, что я курю. Непедагогично посту-

паю,

так

сказать.

Глеб понимающе закивал.

–

Война, брат, это не просто смерть, много смерти. Это – хуже

смерти.

–

Что

же

может

быть

хуже

смерти?

–

удивился

Глеб.

–

Её

ожидание,

понимание

её

прихода,

бессилие

оттого,

что

не

можешь этой самой смерти противостоять. Липкая такая штука,

это

ожидание.

–

А

вы…

ожидали?

–

тихо

спросил

Глеб.

–