Чтение онлайн

Любовь Николаевна уже намечала, кого можно привлечь в псковскую группу, но В. И. Ульянов считал, что, прежде чем объявить о новой газете, нужно хорошенько познакомиться с товарищами, побеседовать по «принципиальным» вопросам.

Приехал Мартов — наконец «триумвират» воссоединился. Встречи у мамы на Сергиевской стали почти ежедневными. Определялась программа новой газеты, получившей название «Искра». Газета должна быть целеустремленной — совмещать задачи политической борьбы с защитой прав рабочих, способствовать единению всех сил социал-демократического движения. С этим согласны были все. Спор возник в вопросе о привлечении к изданию либералов. В этом «триумвират» единым не был: Потресов считал, что «Искра» должна объединять всех противников самодержавия, всех сочувствующих освободительному движению; Ульянов к привлечению либералов относился скептически, говорил, что все они трусы, «струсят и надуют…», но тут же признавал, что без денежной поддержки от них не обойтись. В речах маминых гостей часто мелькали имена зарубежных «ревизионистов», критикующих Марксову теорию, — Бернштейна, Каутского.

Девчонки, мои сестрички, игравшие рядом, временами встревали в обсуждение: семенили следом за вышагивавшими по комнате мужчинами, то заложив ручонки в проймы платьев, подобно тому как Ульянов цеплял пальцами за жилет, то закладывали их за спину, подражая Потресову, и при этом повторяли незнакомые слова, которые не могли выговорить толком, — «Баштейн», «Буртейн», «Кавский», «Катский». Все смеялись — маленькая передышка, затем мама отправляла детей в другую комнату.

Приняли решение: привлекать к изданию всех сочувствующих, подготовить проект газеты, на обсуждение пригласить главных идеологов русского либерализма, так называемых легальных марксистов — П. Б. Струве и М. И. Туган-Барановского. Передать приглашение лично вызвался Потресов, для чего отправился в Питер (опять же тайком от полиции). К совещанию приготовили «Проект заявления редакции „Искры“ и журнала „Заря“». Мысль о журнале возникла, когда поняли, что в газете будет трудно помещать теоретические статьи и дискуссионные выступления.

Псковская интеллигенция собиралась, чтобы поговорить о путях революции. «Революционные приемы» — так называл эти собрания, проходившие иногда у него, князь Оболенский. Мама старалась участвовать во всех беседах.

«Шли очень интересные дебаты, — пишет Любовь Николаевна. — Были случаи, когда сиживали до рассвета, главным образом в спорах с „экономистами“. Пламенно и ядовито спорил В. И., особенно хотелось ему доказать всю нелепость „теории стадий“… невозможность отделить борьбу за улучшение экономического положения рабочих от борьбы за политическую свободу. Какие могут быть „стадии“, говорил В. И., когда за каждое справедливое требование рабочие могут ожидать полицейской расправы?.. Без политической борьбы пролетариат не может добиться прав свободного гражданина».

Любовь Николаевна восхищалась полемическим задором Ульянова. Увлекаясь, он сыпал насмешками и сарказмами, «стирая противника в порошок». Был он резок, порою груб, но мама, сама склонная насмешничать и спорить резко, относила его грубость к издержкам темперамента.

Программу газеты, а также журнала, в котором можно было бы обсуждать теоретические вопросы, решено было оформить как «Проект заявления редакции „Искры“ и „Зари“»; таким образом, «триумвират» выступал сразу как сложившийся редакционный коллектив.

Совещание состоялось в апреле. Кроме «триумвирата», ортодоксальный марксизм представлял на совещании С. И. Радченко. Приехали приглашенные — П. Б. Струве и М. И. Туган-Барановский и с ними А. М. Калмыкова, всегда помогавшая социал-демократам. Участвовали также и те, в чьих домах собирались, — Л. Н. Радченко, В. А. Оболенский и др. Большие дебаты закончились обещанием гостей, не во всем согласных с проектами, все же поддерживать новые издания.

Живую зарисовку совещания оставил в своих «Записках» Мартов: «Во время чтения [„Проекта“. — Н. Б.] я наблюдал за лицами наших гостей. Мне любопытно было, как будут они реагировать на те выражения, в которых „объявление“ говорило о вреде революционному движению, принесенном „критикой марксизма“. На лице М. И. Туган-Барановского было заметно не то огорчение, не то недоумение. Моментами он явно сдерживался, чтобы не прерывать чтение. Напротив, Струве держался с олимпийским спокойствием… По окончании чтения его лицо выражало скорее удовлетворение или даже вежливое одобрение прослушанного.

— Что же думаете вы, господа, обо всем этом? — спросил Ульянов.

Струве сказал что-то общее и неопределенное в том смысле, что, оставаясь, конечно, при своем мнении относительно некоторых вопросов, он в общем и целом ничего не имеет против документа. Говорил он как бы неохотно, выцеживая из себя слова. Ясно было, что всей своей мысли он не высказывает». [3]

Не стоит пересказывать мамины «Воспоминания» подробно. Сюжет о становлении «Искры» достаточно полно освещен в истпартовской литературе. Можно внести в него лишь небольшие коррективы: «Искра» не была детищем лишь одного В. И. Ульянова. «Проект» создавали сообща. Потресов и особенно Мартов не уступали Ленину ни в эрудиции по Марксу (Цедербаум вообще был эрудитом более широкого плана), ни в понимании революционного движения. И Любовь Николаевна внесла свой вклад как революционер-практик и советчик в постановке предстоящего дела. Организация групп содействия, транспортировка издания, сбор информации, добывание средств, конспиративная переписка — всё это требовало опыта и труда.

Мать уже загорелась ожиданием работы: «Мы с Мартовым и В. И. наметили товарищей — будущих агентов „Искры“». Роль эту мама уже примеривала к себе.

Оживление среди псковских ссыльных и местной интеллигенции весной 1900 года встревожило полицию. Псковские жандармы запросили у петербургского начальства дополнительных средств на усиление «внешнего наблюдения» за «неблагонадежными», попросту говоря, просили денег на оплату дополнительных филёров-«топтунов». Петербургское охранное отделение, до которого дошли уже слухи об участившихся «сборищах» псковских ссыльных, считало, что одних филёров мало и в Псков следует послать агента охранки, который бы сумел войти в среду поднадзорных.

Такой нашелся в лице петербургского журналиста П. Э. Панкратьева. Он знал одного из псковских ссыльных, значит, как предполагала охранка, сможет проникнуть в эту среду. Однако случилось так, что ссыльные его отторгли самым простым образом.

Князь Оболенский рассказал, что народоволец Николаев, отбывавший в Пскове срок после Сибири, просил у Оболенского разрешения привести на один из «революционных приемов» приехавшего из Петербурга приятеля. Это и был Панкратьев (Оболенский называет его Панкратовым). Никаких подозрений у Николаева его гость не вызывал. Но господин этот не понравился собравшимся настолько, что они, не сговариваясь, прекратили серьезные разговоры. Усилий Панкратьева повернуть на политику никто не поддержал, и, проболтав часа два о пустяках, все разошлись. Через год в Петербурге мировой суд разбирал дело о публичном оскорблении Панкратьева — его назвали провокатором. Суду были предъявлены неопровержимые доказательства сотрудничества этого господина с жандармами; после разоблачения он вышел из числа «тайных», но работу в охранке не оставил.

Упомянутый «званый вечер» у князя был одним из собраний, где намечались дебаты о путях революционного движения с Ульяновым, и если бы не интуиция собравшихся, дело могло кончиться арестами. Как говорится, пронесло.

Однако чувство, что следует быть осторожнее, усиливалось. Мама начала тревожиться: частые визиты к ней одних и тех же господ могут вызвать подозрение. Близость полицейской будки отнюдь не успокаивала, как полагал Степан Иванович, считавший, что не дело городовых следить за обитателями домов. Любовь Николаевна решила обосновать повседневные визиты самым простым образом — она дает домашние обеды! Разумеется, она и раньше не оставляла их часами без еды, и часть разговоров проходила за чаем с бутербродами. Теперь же она нагрузила Дуняшу лишней работой и, прибавив ей жалованья, сказала, что решила давать обеды, но только по рекомендации, немногим.

Конечно, это была товарищеская складчина, и господа, все трое, были весьма признательны Любови Николаевне — раз в день они могли хорошо, сытно поесть. Мама сама могла бы довольствоваться чаем с ситным и колбасой, как было в студенческие годы, но теперь она жила с детьми, готовить все равно приходилось. «Нахлебники» были непритязательны, меню — без затей. Мартов как-то шутя написал печатными буквами проект объявления виршами, в которых рифмовались «щи» — «борщи», «зразы» — «сразу», и предлагал наклеить его на полицейскую будку. «Может, вам не нравятся зразы?» — спросила мама. «А что значит „зразы“?» — отозвался Ульянов. И Любовь Николаевна успокоилась: меню их совсем не интересовало.

В маминых «Воспоминаниях» меня интересует прежде всего ее отношение к «Искре» и восприятие Ленина тогда, в Пскове. Планы издания общерусской социал-демократической газеты захватили маму целиком. Она загорелась от «Искры», вспыхнула, как смоляной факел: «Я решила отдать себя в полное распоряжение организации, стать профессионалом-революционером. Наконец-то находится большое серьезное дело, которое потребует массу энергии».

Обсуждение этого большого дела захватило ее настолько, что она могла позабыть о детях. «Мама часто оставляла нас одних», — вспоминает сестра Женя. Конечно, Любови Николаевне хотелось участвовать во всех дебатах, и вот однажды вечером она ушла, оставив детей одних с зажженной керосиновой лампой. Это была так называемая молния, последнее достижение керосиновой эпохи — лампа с круглым фитилем в круглой горелке «колпачке». Лампа висела над столом в большой комнате. Может, мама думала, что лампа, которая висит высоко, неопасна? Или вообще не думала о лампе? Вернее последнее. Часы шли, керосин выгорал, и лампа начала коптить. «Когда мы это заметили, — пишет Женя, — черные мухи летали по всей комнате, опускаясь на стол, диван, пол, игрушки». Люся заплакала, а смелая Женечка влезла на стол, с трудом дотянулась до лампы и прикрутила горелку. Она видела, как это делают. Дети остались в закопченной комнате в темноте ждать маму.