Чтение онлайн

В большом зале замка на несколько секунд воцарилась уважительная тишина. Солдаты, хоть были они не слишком опытны, ибо довольно будет сказать, что самые юные вообще никогда не нюхали пороху на поле брани, безмолвно дивились отваге несмысленной твари, коровы, представьте себе, проявившей такие человеческие качества, как семейственная любовь, самопожертвование, доведенное до крайней степени самоотречения. Первым заговорил тот солдат, что знал о повадках волков: Хорошая история, сказал он субхро, а корова эта заслуживает, по крайней мере, медали за храбрость, но есть в твоем рассказе места неясные и — прямо скажу — сомнительные. Например, спросил погонщик, тоном показывая, что готов к бою. Например, кто тебе рассказал эту историю. Один галисиец. А он ее откуда взял. Должно быть, услышал где-нибудь. Или вычитал. Не думаю, что он умеет читать. А ты, значит, услышал и выучил наизусть. Может, и так, но ограничился тем, что пересказал как можно лучше. Хорошая у тебя память, тем паче что услышал ты ее на языке не больно-то распространенном. Спасибо на добром слове, ответил субхро, но теперь хотелось бы знать, какие именно места показались тебе неясными и сомнительными. Ну, во-первых, дано было понять, а верней — прямо было заявлено, что схватка коровы с волками длилась двенадцать суток, а это значит, что волки набросились на корову в первые сутки, а отошли — да еще и, вероятно, не без тяжелых потерь — в последние. Нас с тобой при этом не было, мы этого знать не можем. Оно, конечно, так, но хоть немного знающие волчью повадку скажут, что, они, хоть и живут стаями, охотятся в одиночку. К чему ты клонишь, спросил субхро. К тому, что не может корова отбивать согласованную атаку трех-четырех волков не то что в течение двенадцати дней и ночей, а и одного часа. Выходит, в истории с бойцовой коровой все — брехня. Брехня — не все, а эти преувеличения, прикрасы, полуправды, что тщатся выдать себя за правду полную и чистую. И как же, по-твоему, дело было. Я-то полагаю, корова в самом деле заблудилась, подверглась нападению волка, схватилась с ним и обратила в бегство, может быть даже и ранив, а потом паслась себе на лугу и кормила своего теленка, покуда их обоих не отыскали. А не могло такого быть, чтобы пришел другой волк. Ну, для этого надо сильно напрячь воображение, чтобы вручить корове медаль за храбрость, хватит и одного волка. Слушатели при сих словах наградили говорившего рукоплесканиями, подумав, что по здравом размышлении галисийская корова правды заслуживает не меньше, чем медали.

Собравшаяся спозаранку генеральная ассамблея работяг единогласно решила, что возвращение в Лиссабон должно происходить по дорогам, менее тяжким и опасным, нежели когда шли оттуда, то есть по дорогам, более приятным взгляду и ступне, избавленным к тому же от желтых волчьих взглядов, от их извилистых пробежек, которые в конце концов загоняют в угол бедные мозги жертвы. И нельзя сказать, будто волки не появляются на морском побережье, наоборот, очень даже появляются, и в немалом количестве, и производят большие опустошения в стадах и отарах, однако же, согласитесь,— колоссальная разница идти меж скал, одним видом своим наводящих страх, или по прохладному песку на побережье, облюбованном рыбаками, а это люди хорошие, всегда готовы отдать полдюжины сардин в уплату за помощь, пусть и символическую, ну там лодку вытянуть на берег или еще что. Работяги уже вскинули на плечи свои дорожные мешки и теперь ожидают, когда придут прощаться субхро и слон. Идея наверняка самому погонщику и принадлежит. А о том, как она пришла ему в голову, ничего не известно, ибо ни одного письменного свидетельства не осталось. Слон-то может обнять человека, но нет решительно никакой возможности вообразить себе обратное. Что же касается рукопожатий, то они и вовсе невозможны, и пятью жалкими человеческими пальцами нипочем не обхватить толстую, как древесный ствол, слоновью лапищу. Погонщик же загодя приказал всем выстроиться в две шеренги, по пятнадцать человек в каждой, на известном расстоянии одна от другой, так что слону вроде бы ничего не оставалось, как пройти перед ними, словно бы принимая парад. Субхро же предупредил, что каждый, когда соломон остановится перед ним, должен будет вытянуть перед собой ладонью вверх правую руку и ожидать прощания. И чтобы не боялись, соломон — в печали, но не в злобе, он привык к вам, а теперь вдруг узнает, что вы уходите. А как он узнает. Об этом не стоит даже и спрашивать, а если даже зададим этот вопрос напрямую ему, он, скорей всего, не ответит. Потому что не захочет или потому что сам не знает. Я полагаю, в голове у соломона не знать и не хотеть перемешаны в одно большое недоумение по поводу мира, в который его отправили жить, а, впрочем, в недоумении этом пребываем мы все, и люди, и слоны. Вслед за тем субхро подумал, что сморозил глупость из тех, что в списке общих мест претендуют на одно из самых почетных: Слава богу, никто меня не понял, бормотал он, отправляясь за слоном, и не в том ли несомненная польза невежества, что оно оберегает нас от ложной мудрости. Люди меж тем начинали терять терпение, пора было отправляться в путь и следовать по левому берегу реки доуро, пока не придешь в город порто, славный тем, что радушно принимает гостей и где кое-кто из путников намеревается обосноваться, едва лишь уладится вопрос с жалованьем, что сделать можно будет только в Лиссабоне. За этими примерно думами, своими у каждого, и застал их слон соломон, тяжело несший свою четырехтонную трехметровую громаду. Кое-кто из наименее стойких почувствовал сосание под ложечкой при одной мысли о том, что будет в случае, если что пойдет не так в этом прощании, у животных разных пород происходящем по-разному, о каковом предмете, впрочем, как мы уже указывали, библиографии не имеется. По обоим бокам от слона вышагивали помощники, которым уж всего ничего оставалось до прекращения dolce farniente [9] , тянувшегося от самого Лиссабона, а на просторном слоновьем загривке сидел погонщик субхро, что лишь усилило беспокойство выстроившихся работяг. Один вопрос вертелся в голове у каждого: Успеет ли он, сидя так высоко, вмешаться, если что. Две шеренги, словно бы под порывом сильнейшего ветра, дрогнули раз и другой, но все же не распались. Да и в любом случае это бы не помогло, потому что слон был уже совсем рядом. Субхро заставил его остановиться перед правофланговым, а тому сказал раздельно и отчетливо: Руку вытяни вперед ладонью вверх. Тот повиновался, и — вот она, рука, и на вид тверда. Тогда слон опустил на ладонь кончик хобота, и человек бессознательно пожал его, как пожал бы руку, а одновременно пытался проглотить ставший в горле комок, ибо, если с ним не совладать, дело может кончиться слезами. На него, дрожавшего с головы до ног, сверху благосклонно взирал субхро. Со следующим по ранжиру произошел случай мгновенного взаимоотторжения — и человек не захотел протягивать руку, и слон не поднял хобот, просто какая-то молниеносно возникшая неприязнь, тем более необъяснимая, что за время пути не произошло между ними ничего, способного вызвать подобную враждебность. Зато потом, словно бы в возмещение, имел место взрыв живейших чувств — один из провожаемых зашелся судорожными рыданиями, как если бы повстречал милое сердцу существо, о коем долгие годы не имел никаких известий. К нему слон отнесся с особенной приязнью. Обвил хоботом его плечи и затылок, и так много участия и тепла сквозило в этом движении, что нежность эта казалась почти человеческой. Впервые в истории человечества животное прощалось с несколькими экземплярами людской породы так, словно питало к ним чувства уважения и дружества, а те, хоть и отнюдь не подтверждены моральными предписаниями наших кодексов поведения, в основной закон слоновьего племени, надо полагать, записаны — и золотыми буквами.

Сопоставительного чтения того и другого, без сомнения, было бы более чем достаточно, чтобы пролить свет на существо вопроса и, наверно, объяснить причины того взаимоотторжения, которое мы, взыскуя истины, но со стесненным сердцем, описали несколько выше. И все же, думается нам, никогда слоны и люди не поймут друг друга. Соломон в этот миг испустил трубный рев, слышный, надо полагать, за лигу от кастело-родриго, но, впрочем, не нашу, не нынешнюю лигу, а лигу тогдашнюю, старинную и более короткую. Побудительные причины этого пронзительного трубления, вырвавшегося из легких, равно как и цели, им преследуемые, не так-то просто распознать нам, людям, о слонах знающих не много. А ежели поинтересоваться у субхро, какой, с высоты своего опыта, смысл усматривает он в соломоновом реве, тот — не рев, как вы сами понимаете, но субхро — дал бы, скорей всего, ответ уклончивый и неопределенный, из тех, что закрывают дверь перед дальнейшими попытками. Но даже с учетом всех недоразумений, неизбежных, когда говорят на разных языках, возьмем на себя смелость утверждать, что соломону понравилась церемония прощания. Уходящие меж тем уже тронулись в путь. Житье-бытье бок о бок с военными нечувствительно привило им кое- какие привычки и обыкновения, вроде тех, например, что проистекают от порядка построения, и научило выбирать оный порядок, ибо далеко не одно и то же двигаться колонной по двое или же по трое — в первом случае колонна, состоящая из пятнадцати рядов, будет чересчур протяженной и слишком чувствительной к любому, личному или коллективному, потрясению, тогда как во втором выйдет не в пример более плотной и сбитой, так что еще бы щиты этим воинам — и совсем получилась бы древнеримская черепаха. Впрочем, в этих обстоятельствах разница главным образом психологическая. Подумаем о том, что у этих людей впереди лежит длинная дорога, так что более чем естественно, если они для препровождения времени заведут разговоры. И вот если двоим придется идти рядом два или три часа кряду, то, как бы ни снедала их жажда общения, рано или поздно, но совершенно неизбежно начнут возникать между ними периоды неприязненного молчания, грозящего — кто знает — перерасти и во взаимную ненависть. Да и как бы в конце концов не вздумалось одному спихнуть другого с крутого обрывистого бережка. И стало быть, с полным на то основанием уверяют знающие люди, что бог троицу любит, что трое составляют совет, что это число всех примиряет и все улаживает. Когда идешь втроем, можно по крайней мере хоть несколько минут помолчать, и это не будет очень уж бросаться в глаза. Скверно лишь, что если один решит умертвить другого, чтобы завладеть его пайком, да пригласит третьего принять участие в сем преступном действе, тот может отказать ему, сообщив с тяжелым вздохом: Не могу, друг, я уж обещался ему, что помогу убить тебя.

Послышался стук копыт столь частый, что заслуживал бы определения — бешеный. Это скакал взводный, решивший попрощаться с носильщиками и пожелать им счастливого пути, и подобного знака внимания едва ли можно было ожидать от офицера королевской конницы, сколь бы ни был тот известен добротой души и широтой натуры, тем паче что едва ли понравится такое вышестоящим начальникам, остервенелым защитникам старинного постулата, гласящего, что, мол, всякой вещи свое место и, раз заняв его, она уж не должна с него сходить. Нет ничего более похвального, чем порядок, если рассматривать его в качестве основополагающего принципа содержания домашней утвари, тут другое плохо — когда пытаются и людей тоже так же вот рассовать и расставить по полочкам и сусекам. Кажется также более чем очевидным, что работяги, если и впрямь вздумают облечь в деяния убийственные замыслы, бродящие кое у кого в головах, не заслуживают подобных тонкостей обращения. А потому давайте-ка лучше оставим путников, бросим на произвол собственной их судьбы да узнаем, чего надо тому, кто поспешает ко взводному во весь, так сказать, опор, хотя по числу прожитых им лет ноги давно уж стали для него неважным подспорьем, несется во весь дух, который он с трудом переводит, оказавшись в пределах слышимости, и произносит, отдуваясь, первые свои слова: Сеньор алькальд велел передать вашей милости, что голубь прибыл. Значит, все-таки это правда, что почтовые голуби неизменно находят путь домой. Дом алькальда был невдалеке, однако взводный погнал своего коня таким галопом, словно желал еще до обеда поспеть в вальядолид. И через пять минут уже спешился у ворот, бегом взлетел по ступеням и первому же встретившемуся слуге велел, чтобы проводил к алькальду. Но в этом не было необходимости — тот и сам уже торопился навстречу, а лицо его сияло таким удовлетворением, какое бывает только у голубятников, убедившихся в очередном триумфе своих питомцев. Прилетел, прилетел, пожалуйте за мной, повторял он с воодушевлением. Они вышли на огромную крытую веранду, где стояла, занимая целую стену, тростниковая клетка. Вот он, наш герой, промолвил алькальд. Послание, до сих еще прикрепленное к лапке голубя, требовало объяснения, тотчас, впрочем, последовавшее: Обычно я снимаю депешу, как только птичка приземлится, чтобы потом не было с нею хлопот от дурного ухода, но в данном случае решил дождаться прихода вашей милости, чтобы доставить вам совсем уж полное удовольствие. Не знаю, как вас и благодарить, отвечал капитан, поверьте, я навсегда запомню этот день. Не сомневаюсь, сеньор капитан, ведь не все в жизни кокарды да алебарды, эспадроны да эскадроны. С этими словами алькальд приоткрыл дверцу клетки, просунул внутрь руку и ухватил голубя, который не противился и не пытался убежать и словно бы удивлялся, что на него только теперь обратили внимание. Быстрыми, но осторожными движениями алькальд развязал узелки, развернул скатанное в трубочку послание — узенькую полоску бумаги, скатанную так, чтобы не препятствовать движениям птицы. В коротких словах лазутчик извещал, что солдат-латников — человек сорок, все австрийцы, как и капитан, у которого они под началом, людей же невоенных среди них нет ни одного или же я их не заметил. Налегке, без обоза, заметил португальский капитан. Похоже на то. А вооружение. Про это ничего не пишет, счел, должно быть, что неблагоразумно предоставлять такого рода сведения, но зато указывает, что по тому, как идут, окажутся у границы не позднее чем к завтрашнему полудню. Рано. Вероятно, мы должны будем пригласить их на обед. Сеньор алькальд, об этом и думать нечего, да они, хоть и без обоза, везут с собой провиант или, по крайности, деньги, чтобы заплатить за еду, а кроме того, наша снедь им не придется по вкусу, не говоря уж о том, что сорок австрияков накормить — дело нелегкое, с кондачка не решается, да у нас и самих уже еда на исходе, и, по скромному моему разумению, пусть каждый сам о себе заботится, а господь — обо всех. Ладно, убедили, но мое приглашение завтра отужинать остается в силе. Твердо можете на меня рассчитывать, сеньор алькальд, но одно из двух — либо я очень сильно ошибаюсь, либо вы желаете увидеть у себя за столом и австрийского капитана. Отдаю должное вашей проницательности. А не будет ли с моей стороны нескромным осведомиться, чем обязан он чести этого приглашения. Эго будет жест доброй воли, акция политического умиротворения. Вы в самом деле полагаете, что такие жесты необходимы, поинтересовался капитан. Опыт учит меня, что когда два отряда стоят друг напротив друга на границе, всего можно ожидать. Я, конечно, сделаю все, что могу, чтобы избежать худшего, ибо не желаю лишиться ни единого из моих людей, но ежели придется все же прибегнуть к силе, секунды не промедлю, а теперь, сеньор алькальд, с вашего позволения, удаляюсь, моим людям еще многое предстоит сделать — хоть мало-мальски привести в порядок обмундирование, мы ведь в нем почти две недели под солнцем и ливнем, в нем спать ложимся, в нем встаем утром, не подразделение регулярной кавалерии, а сброд какой-то, форменные оборванцы. Что ж, сеньор капитан, не смею задерживать, завтра, когда прибудут австрийцы, зайду за вами, ибо почитаю это своей обязанностью. Хорошо, сеньор алькальд, если понадоблюсь вам раньше, вы знаете, где меня найти.

Воротясь в замок, он приказал трубить сбор. Обращенная к солдатам речь была кратка, но содержала все, что им надо было знать. Прежде всего ни под каким видом не допускать австрийцев в расположение, даже если придется прибегнуть для этого к силе оружия. Это будет означать войну, прибавил капитан, и я надеюсь, что до такой крайности дело все же не дойдет, но тем скорее достигнем мы стоящей перед нами цели, чем раньше сумеем убедить австрийцев, что шутить не намерены. Ожидать их прибытия будем за стенами замка и оттуда не сдвинемся ни на пядь, как бы те ни намекали, что желают войти. Все переговоры вести буду я, ваш командир, а от вас хочу одного — чтобы лицо каждого уподобилось книге, раскрытой на странице, где написаны вот такие слова: Сюда не войдете. Если сумеем сделать это, а мы, видит бог, обязаны суметь, чего бы эго ни стоило, австрийцам придется стать лагерем в виду замка, вне стен его, что сразу же, с самого начала поставит их в подчиненное положение. Вполне вероятно, что на деле выйдет это не с такой легкостью, как может показаться по моим речам, но одно могу обещать твердо — сделаю все для того, чтобы мой ответ австрийцам не покрыл позором знамя, которому присягнули мы все. Даже если обойдется без столкновений, даже если не раздастся ни одного выстрела, победа должна быть за нами, как и в том случае, если нас вынудят все же применить оружие. Вообще-то говоря, эти австрийцы прибыли сюда, к замку кастело-родриго, исключительно ради того, чтобы приветствовать нас и сопроводить до вальядолида, однако у нас есть основания подозревать, что цель их — увести соломона с собой, а нас оставить с носом. Так вот же, словом своим ручаюсь — не бывать тому, и выйдет им колоссальных размеров облом. Завтра, в десятом часу — двоих дозорных на самую высокую башню, чтобы, когда явятся австрийцы, не вышло так, что на охоту ехать — собак кормить. И добавил: С ними, с австрийцами, ухо востро надо держать, не задержавшись мыслью на том, что австрийцы эти будут, по всей видимости, первыми в его жизни и — единственными.

Взводный оказался прав в своих подозрениях — едва лишь пробило десять, как с башни раздались крики дозорных: Вижу неприятеля, вижу неприятеля. Да, конечно, австрийцы, особенно в своей военной ипостаси, не пользуются доброй славой среди кавалеристов португальской армии, но все же от этого до того, чтобы называть их неприятелем,— изрядное расстояние, которое здравый смысл не может не подвергнуть самому суровому порицанию, обратив самое пристальное внимание сих опрометчивых караульщиков на то, сколь опасны скороспелые суждения и уж тем паче — осуждения без должных доказательств. Впрочем, это легко объяснить. Дозорным велено было при первом приближении австрийцев оповестить об этом, поднять тревогу, но никто — и даже взводный, обычно столь предусмотрительный,— не уточнил, в каких именно выражениях. И потому, когда дозорные оказались перед выбором — вскричать ли: Вижу неприятеля, что понятно всякому, даже совсем невоенному человеку, или ограничиться бесконечно далеким от марсовых затей: Гости пожаловали, мундир, который был у них на плечах, решил за них и облек предупреждение в подобающие солдату слова. И еще не смолк в воздухе последний их отзвук, как кавалеристы бросились к бойницам поглядеть, что это за неприятель такой, а он на расстоянии в четыре-пять километров выглядел всего лишь как темное пятно, очень медленно, еле заметно подвигавшееся вперед, и вопреки ожиданиям в пятне этом не посверкивали кирасы. Но кто-то из солдат разъяснил эту странность: Ничего удивительного, солнце светит им в спину, и согласимся, это звучит несравненно лучше, литературней и выразительней, чем брякнуть: Они — против света. Гнедые и караковые кони, образуя пятно, отливающее разными оттенками коричневого, идут короткой рысью. А могли бы — и шагом, поскольку разницу отсюда не различить, но тогда бы пропал психологический эффект наступления, которое тщится выглядеть неудержимым и в то же самое время умеет управлять своими силами. Вполне ведь очевидно, что галоп с воздетыми клинками в духе и стиле знаменитой атаки легкой кавалерии [10] смотрелся бы несравненно более зрелищно и в реестре специальных эффектов занимал бы подобающее ему и не последнее место, однако для победы, обещающей быть такой легкой, как эта, совершенно незачем утомлять коней сверх строго отмеренной меры. Так думал австрийский капитан, воин многоопытный и закаленный на полях сражений в центральной европе, и так приказал он действовать своим солдатам. Меж тем в замке готовились к бою. Солдаты, оседлав коней, вывели их за ворота и оставили пастись под присмотром нескольких своих товарищей, наилучшим образом приспособленных для исполнения процедуры, которая могла бы показаться обыкновенной кормежкой, если бы у ворот замка росло что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее корм. Сержант отправился предуведомить алькальда, что появился австрияк: Дойдут еще не сейчас, но мы должны быть готовы. Отлично, молвил на это алькальд, пойдемте. Когда подошли к замку, у входа, перекрывая его, уже выстроились португальские кавалеристы, а взводный готовился произнести свою последнюю речь. Привлеченные даровым зрелищем и в чаянии того, что, может, и слона покажут, жители фигейра-де-кастело-родриго — дети, женщины, мужчины и старики — собрались на городской площади, по поводу чего взводный вполголоса сказал алькальду: При таком стечении народа едва ли следует ждать стычки. Я того же мнения, но все же от австрияка никогда не знаешь, чего ждать. Был неприятный опыт, спросил капитан. Никакого опыта нет, ни такого, ни этакого, однако уверен, что он, австрияк то есть, есть, и мне того довольно. Капитан, хоть и кивал с умным видом в такт его словам, все же не вполне уловил подспудную суть высказывания и подумал, что слово австрияк здесь равнозначно понятиям противник, неприятель, враг. И решил немедленно перейти к речи, которой намеревался поднять несколько упавший боевой дух своего воинства. Солдаты, воскликнул он, австрийцы — уже рядом. Пришли просить нашего слона, чтобы забрать и отвезти его в вальядолид, но мы останемся глухи к их просьбе, даже если она превратится в требование, подкрепленное силой. Португальские солдаты неукоснительно исполняют повеления своего короля и приказы назначенных им властей, военных и гражданских. И больше — ничьи. Обещание нашего государя прислать слона соломона его высочеству эрцгерцогу австрийскому мы, разумеется, сдержим, но лишь при том условии, что противная сторона строжайше соблюдет все формальности. И когда с высоко поднятой головой воротимся домой, нас будет осенять уверенность, что этот день сохранится навсегда в сердцах благодарных сограждан и имя каждого из нас будет помниться, доколе существует Португалия. Речь не смогла дойти до своего естественного завершения, то есть красноречие не успело потонуть в пучине еще худших банальностей, ибо на площадь уже вступали австрийцы со своим собственным капитаном впереди. Раздались рукоплескания собравшихся горожан, но — жиденькие и неуверенные. Португальский капитан продвинул своего коня вперед на несколько метров, потребных для того, чтобы всем стало понятно — он принимает гостей в соответствии с самыми изысканными правилами учтивости. В этот самый миг солнце ударило в полированные стальные кирасы, и те засияли. Действие же произвели ошеломляющее. Судя по рукоплесканиям и удивленным возгласам, донесшимся со всех сторон, стало понятно, что австрийская империя без единого выстрела выиграла первую схватку. Взводный понимал, что должен контратаковать немедленно, но не знал как. Из умственного тупика и столбняка его вывел алькальд, шепнувший: Как алькальд, я должен говорить первым. Взводный заставил попятиться своего коня, лишний раз убедившись, сколь значительна разница в стати и силе между ним и гнедым жеребцом, на котором сидел австриец. Алькальд уже начал: От имени граждан фигейры-де-кастело-родриго, алькальдом коего я имею честь состоять, рад приветствовать доблестных австрийских воинов с благополучным прибытием и пожелать им блистательных успехов в исполнении миссии, приведшей их сюда, а равно и укреплении братских уз, связующих наши страны. Итак, добро пожаловать в фигейру-де-кастело-родриго. В этот миг некто, сидевший верхом на муле, подъехал к австрийскому капитану и что-то прошептал ему на ухо, но тот нетерпеливо отстранился. Это был толмач, переводчик. Когда же перевод был окончен, капитан возвысил свой мощный голос, привыкший ввинчиваться в уши невнимательных и непослушных: Вы знаете, зачем мы здесь, вы знаете, что мы прибыли забрать слона и доставить его в вальядолид, и важно, не теряя времени, тотчас начать все надлежащие приготовления, с тем чтобы мы могли отправиться в путь завтра поутру, и чем раньше, тем лучше, ибо я получил от персоны, таковым правом облеченной, инструкции, которые и выполню в соответствии со своими полномочиями и властью. Стало понятно, что речь идет не о приглашении на тур вальса. Вот тебе и обед, пробормотал алькальд. Да, обед, похоже, принакрылся, сказал португальский капитан. И в свою очередь заговорил громко и раздельно: Инструкции, которые я получил и, поверьте, тоже не от первого встречного, гласят иное и очень простое — доставить слона в вальядолид и передать его эрцгерцогу австрийскому должен я, я лично, не прибегая ни к чьему посредничеству. Вот после этих слов, произнесенных с намеренным вызовом и явно могущих возыметь весьма серьезные последствия, будут из нашего повествования исключены реплики переводчика, обращенные поочередно к обеим сторонам, и сделаем мы это не только ради пущей живости словесного поединка, но также и для более отчетливой обрисовки идеи, заключающейся в том, что словесные парады и рипосты происходят в реальном времени. Вот раздается голос австрийца: Опасаюсь, как бы ваша не вполне понятная неуступчивость не помешала мирному разрешению нашего спора, средоточием коего является слон, коего я во что бы то ни стало заберу и доставлю в вальядолид, хота, впрочем, имеются и еще и иные факторы первостепенного значения, и прежде всего — то обстоятельство, что эрцгерцог максимилиан, согласившись принять слона в дар, становится, ipso facto,его владельцем, а это значит, что мнение его высочества будет превалировать над чьим бы то ни было еще, сколь ни велико уважение, испытываемое нами к носителю его, а потому я настаиваю, что слон должен быть вручен мне немедленно, безотлагательно, и это будет единственным способом избежать проникновения моих солдат в замок и овладения животным. Любопытно, конечно, было бы посмотреть, как у вас это получится, но вход в замок обороняют мои тридцать человек, и я даже не подумаю приказать им отойти или разомкнуться, чтобы пропустить ваших сорок. К этому времени местных на площади почти уже не осталось, поскольку обстановка стала накаляться так, что запахло, фигурально выражаясь, жареным, а в таких ситуациях всегда существует опасность подвернуться под шальную пулю или схлопотать удар шпагой, ладно еще, когда война — всего лишь зрелище, куда хуже, когда нас с вами из зрителей пытаются превратить в участников, и совсем уж никуда, если у нас нет ни опыта, ни должной подготовки. И потому немногие услышали, чт оответил австрияк на дерзость португальца: Довольно моего краткого приказа, чтобы состоящие в моем подчинении латники разметали — и в меньшее время, чем требуется мне, чтобы произнести эти слова,— скудные ваши силы, имеющие значение скорее символическое, нежели чисто военное, и так вот и будет поступлено, если сию же минуту их командир не прекратит столь же упорное, сколь и нелепое сопротивление, вынуждающее меня предупредить, что за неизбежные жертвы, в число коих может попасть вся португальская сторона, полнейшую ответственность нести будет он один, так что потом не жалуйтесь. Если уж, если я верно понял, ваша милость предполагает перебить нас всех, то я сильно сомневаюсь, что вам удастся оправдаться в сем жестоком деянии, направленном против солдат, которые не делают ничего иного, как только защищают право своего государя устанавливать собственные правила передачи принадлежащего ему слона соломона в дар эрцгерцогу максимилиану австрийскому, оспаривать же оные права представляется делом в высшей степени неразумным как в плане политическом, так и в чисто, как вы изволили выразиться, военном. Австрийский капитан ответил не сразу, и видно было, что от перспективы объяснять перед веной и Лиссабоном, почему же дело и впрямь обрело такой неприятный оборот, голова у него пошла кругом, и после каждого следующего витка вопрос представлялся все более и более сложным. Но вот наконец ему удалось отыскать некое примиряющее обе стороны решение и предложить, чтобы ему и людям его было позволено войти в замок и удостовериться, что слон пребывает в добром здравии. Полагаю, ваша милость, что солдаты ваши не сведущи в ветеринарии, отвечал ему на это португальский капитан, что же до вас касается, то — не знаю, конечно, но все же сомневаюсь, что вы превзошли науку врачевать животных, а потому не вижу решительно никакого прока от того, что пущу вас внутрь замка, по крайней мере, пока не будет мне предоставлено и подтверждено право проследовать в вальядолид и лично передать слона эрцгерцогу австрийскому. Алькальд, видя, что ответа нет, сказал: Позвольте мне поговорить с ним. И через несколько минут вернулся сияющий: Согласен. Скажите ему тогда, примолвил капитан, что для меня будет честью сопровождать его. Покуда алькальд уходил и возвращался, капитан приказал сержанту разомкнуть ряды, освободив проход. И когда команда была выполнена, тронул коня так, что тот поравнялся с гнедым жеребцом австрияка, и попросил переводчика перевести: Еще раз — добро пожаловать в кастело-родриго, сейчас мы увидим слона.

Если не считать не повлекшей за собой серьезных последствий драки, которая возникла меж солдатами — по трое с каждой стороны — на пути в вальядолид, сколько-нибудь значимых происшествий не случилось. В качестве жеста доброй воли и свидетельства своих мирных намерений португальский капитан уступил австрийцу право назначить порядок следования колонны, то есть отдал на его благоусмотрение возможность определять, кому за кем и перед кем идти, австриец же высказался с предельной простотой и ясностью: Мы — в голове, а прочие — как кому хочется или, раз уж у вас есть опыт, следуйте тем же порядком, каким шли из Лиссабона. Имелось два превосходных и сокрушительных довода в пользу именно такого построения, ибо австрийцы шли, в сущности говоря, по своей земле, а кроме того, пусть это и не было произнесено вслух, сыграло немаловажную роль то обстоятельство, что, если небо будет безоблачным, вот как, например, сейчас, царь-светило, покуда не достигнет зенита, ну, то есть по утрам, будет ударять своими лучами прямо в первую шеренгу, что с удивительным благоприятствованием скажется на блеске кирас. Что же касается повторения порядка следования, мы-то с вами знаем, что это дело невозможное, хотя бы уж потому, что тридцать работяг движутся по пути на Лиссабон с тем, чтобы в будущем, пусть покуда еще и отдаленном, пройти через неприступный и неизменно верный короне город порто. Да и бог с ними. И если остается в силе правило, что скорость каравана определяется скоростью самого тихоходного из его членов, то волы побредут вослед за конными латниками, а у тех появится, значит, возможность, как только захочется, переводить своих коней в галоп, чтобы любопытный народ, который выходит на обочины поглазеть на процессию, не спутал олью с паэльей, и сии испанские кушанья употреблены — не в пищу, но в потоке нашего повествования — не красного словца для, но того ради, чтобы показать, что мы шагаем уже по кастилии и что нам, значит, не вовсе невнятен смысл понятия местный колорит. Ну или, иначе говоря, одно дело — кавалерийские кони, несущие на спине позлащенных солнцем латников, коих с полным правом будем отныне именовать кирасирами, и другое, совершенно то есть другое,— две упряжки тощих волов, что тянут воз с поильным чаном и сколькими-то мешками фуража для слона, который вдет следом с погонщиком на загривке. А вот за слоном подвигается подразделение португальской кавалерии, до сей поры не прекратившей пыжиться от гордости за свою отвагу, проявленную вчера вечером, когда собственными телами перекрыли вход в замок. И сколько бы лет ни прошло, ни один солдат не позабудет ту минуту, когда, посетив слона, австрияк приказал своему сержанту разбить бивак здесь же, на площади: Всего ведь на одну ночь, добавил он, словно бы оправдываясь, под сенью нескольких дубов, которые в силу своего почтенного возраста видели хоть и немало, но все же в первый раз наблюдали солдат, расположившихся под открытым небом, когда рядом — замок, а там места хватит для трех пехотных дивизий, причем каждая будет со своим оркестром. Полнейшая победа над злонамеренными и ни с чем не сообразными притязаниями австрийцев была еще и чрезвычайно редкой в подобных обстоятельствах победой здравого смысла, поскольку в оны дни под стенами кастело-родриго крови проливалось, конечно, немало, но все же любая война между португалией и австрией была бы не только абсурдна, но и неосуществима, разве что обе державы арендовали бы у франции, скажем, кусок территории, чтоб было где развернуть свои войска да провести сражения. Ну, короче говоря, все хорошо, что хорошо кончается.

Субхро же не уверен, что обретет какие бы то ни было выгоды от этой успокоительной поговорки. Зеваки, наблюдавшие за тем, как на трехметровой высоте проплывает он в своем новешеньком ярком наряде, в котором, как говорится, в самый раз к крестной на именины ходить, если бы, конечно, была у нашего погонщика крестная,— наряде, говорю, надетом отнюдь не из тщеславия, но в честь новой страны пребывания, уверены, что видят перед собой существо, одаренное способностями сверхъестественными, меж тем как одна мысль о ближайшем будущем приводит бедного индуса в трепет. Он думает, что пока не добрались до вальядолида, есть у него работа, за которую кто-то заплатит, и за саму работу, и за потраченное на нее время, и кажется — экая, право, безделица, сиди себе на закорках у слона, но так может рассуждать лишь тот, кто никогда не пробовал заставить его, например, повернуть направо, когда он желает идти налево. А вот что там будет впереди — теряется в тумане. Субхро, конечно, с первого дня размышляя о том, что его предназначение — сопровождать слона в вену, исходил из того, что как бы по умолчанию понятно, что если есть у слона погонщик, то куда один, туда и другой. Но ведь ему-то самому никогда, так вот, глаза в глаза, не было сказано об этом. Насчет вальядолида — да, было, но не более того. И потому совершенно естественно, что воображение субхро представило ему наихудшую из всех возможных ситуаций, а именно — добирается он до вальядолида и обнаруживает там другого погонщика, а тот только и ждет слова, чтобы начать странствие в вену, а по прибытии туда — зажить припеваючи при дворе эрцгерцога максимилиана. И не в пример многим и многим из нас, привыкшим ставить низкий материальный интерес превыше нетленных и истинных духовных ценностей, не от мыслей о еде и питье и мягкой постели полнилась грудь субхро вздохами, но от внезапного размышления, каковое, будучи размышлением, внезапным, стало быть, быть в строгом смысле не могло, о том, что он любит это животное и разлучаться с ним не хочет. Оно, конечно, но если в вальядолиде ждет другое лицо, готовясь принять на себя попечение о соломоне, сердечные склонности субхро в расчет никто принимать не будет и на бесстрастных весах эрцгерцога максимилиана не потянут они ничего. И вот тогда погонщик субхро, покачиваясь в такт слоновьего хода, произнес вслух, благо там, наверху, никому было не слышно это: Мне надо с тобой очень серьезно поговорить, соломон, и слава богу, что не слышно, потому что иначе решили бы люди, что он спятил и что, значит, безопасность каравана под угрозой. С этой минуты мечты субхро приняли иное направление. И подобно тому, как это бывает при отвергнутой любви, которой все мы неведомо почему решаемся противоречить, субхро с соломоном бежали через горы и долы, луга и поля, огибали озера, пересекали реки и леса, уходя от погони латников, а тем ничем особенно не мог помочь стремительный аллюр их гнедых скакунов, ибо слон, если захочет, тоже способен удариться в легкий галоп. И в эту ночь субхро, который и так не ночевал вдалеке от соломона, подошел к нему совсем близко и, стараясь не разбудить, начал шептать ему на ухо. В самое то есть ухо вкладывать слова, звучавшие как неразборчивое бормотание, может быть, на хинди, а может, на бенгали или еще на каком языке, ведомом только этим двоим, родившемся и возросшем в годы одиночества, которое и вправду было одиночеством, даже если врывались в него гомон ли придворных дворянчиков, или рев лиссабонского простонародья, или — еще раньше, когда так долго плыли они на корабле до Португалии,— насмешки матросов. По причине полного незнания языков мы не можем определить, что же говорил субхро на ухо соломону, но, догадываясь о тех беспокойных ожиданиях, которые томили погонщика, способны все же догадаться, о чем шла речь. Субхро просто-напросто просил у соломона помощи и заодно давал ему кое-какие практические советы насчет того, как себя вести и как, например, дать понять наиболее выразительными средствами, имеющимися в распоряжении всякого уважающего себя слона, включая и самые радикальные, свое недовольство насильственной разлукой с погонщиком, если, конечно, дойдет дело до этого. Скептически настроенный читатель возразит нам, пожалуй, что не следует ждать многого от разговоров такого рода, ибо слон не только не дает никакого ответа на увещевания субхро, но и продолжает безмятежно спать. Но говорить так — значит, ничего не понимать в слонах. Стоит им немного пошептать на ухо что-нибудь на хинди или бенгали, особенно во сне, как они моментально превращаются в тех джиннов, которые, не успев выбраться из бутылки, спрашивают: Что угодно моему повелителю. Так или иначе, мы в состоянии предвидеть, что ничего такого рокового в вальядолиде не случится. Уже на следующую ночь движимый раскаяньем субхро попросил соломона забыть все, о чем просил его накануне, сказал, что вел себя хуже самого скверного себялюбца, заявил, что совершенно не такими способами решается дело: Если произойдет то, чего я опасаюсь, мне и никому иному надлежит взять на себя ответственность и попытаться убедить эрцгерцога не разлучать нас, но в любом случае ты ничего не должен предпринимать, слышишь, ровно ничего. Все тот же недоверчивый читатель, случись он здесь, принужден будет отставить свой скептицизм и признать: Красивый поступок, а этот погонщик субхро — в самом деле хороший человек, и нет сомнения, что наилучшие уроки преподают нам люди простые. Сам погонщик с успокоенной душой вернулся на свою охапку соломы и через несколько минут уже спал. Когда же поутру проснулся и вспомнил о принятом им решении, не удержался от вопроса, заданного себе самому: А зачем бы эрцгерцогу другой погонщик, если один уже имеется. И продолжал развивать свои резоны: Австрийский капитан — свидетель и поручитель, он видел нас в замке и не мог не заметить, что едва ли бывает на свете более прочная связь между животным и человеком, да, конечно, он слабо разбирается в слонах, зато наверняка — знаток лошадей, а это уже очень немало. Что слон соломон по натуре — существо добродушное, всем на свете известно, но сильно сомневаюсь, что при другом погонщике сделал бы он то, что сделал в час прощания с вольнонаемными работягами. И хотелось бы, чтобы ясно было с самого начала и недоразумений не возникало — это был его душевный порыв, я его этому не учил и сам думал, что вот он придет и, самое большее, хоботом помашет, ну, может быть, коротенько протрубит, ступит шаг-два, как в танце,— и все на том, прощайте, до свиданьица, но лишь тот, кто знает его так, как знаю я, начал понимать, что в огромной его башке заваривается нечто такое, что ошеломит нас всех. Воображаю, сколько уже и сколько еще будет понаписано о слонах, однако сомневаюсь, что хотя бы один из авторов самолично видел нечто подобное тому или хотя бы слышал о чем-то, способном сравниться с тем слоновьим чудом, которое я своими глазами и своим глазам не веря наблюдал в кастело-родриго.

В колонне латников мнения разделяются. Одни — те, кто помоложе, побойчей и у кого кровь еще играет, считают, что капитан просто обязан был во что бы то ни стало держаться той стратегической линии, с которой отряд и вошел в кастело-родриго, то есть требовать немедленной и безоговорочной выдачи слона соломона, даже если бы пришлось для этого прибегнуть к силе оружия. Да все, что угодно, только бы внезапно не дрогнуть и не замяться перед чередой провокаций, устроенных португальским капитаном, который хоть и лез весьма неосторожно на рожон, не мог, произведя несложные математические подсчеты, не понимать, чем кончится столкновение. Они полагали, что довольно было бы одного эффектного движения — ну, например, по команде к бою обнажить одновременно сорок шпаг,— чтобы дымом рассеялась наружная непреклонность тщедушных португальцев и настежь распахнулись ворота замка перед победоносными австрияками. Товарищи же их, тоже недоумевавшие по поводу необъяснимой уступчивости своего начальника, считали, что главная ошибка была допущена уже в тот миг, как он прибыл к замку и без дальних слов сказал: А ну, подавайте сюда слона, времени нет с вами чикаться. Всякий австриец, рожденный и воспитанный в центральной европе, знает, что в подобных случаях надо уметь завести учтивый разговор, любезно справиться о здоровье семейства, отпустить лестное замечание о том, какой бодрый и сытый вид у португальских лошадей, как величественно и внушительно выглядят стены и башни замка, а уж потом, да, потом, словно бы спохватившись, что вот ведь еще такой вопрос не обсудили, сказать: Да, кстати, а слон-то где. Третьи — те, что повнимательней были к суровой житейской действительности, говорили, что если бы события шли так, как хотелось их однополчанам, шли бы — ну, не события же, само собой разумеется,— они сейчас по дороге со слоном, кормить же его было бы нечем, ибо нет ни малейшего резона предполагать, что португальцы отпустили бы с ним воз с фуражом и поильным чаном и ждали бы невесть сколько времени, пока вернется. Объяснение тут одно, заметил некий капрал, который, по лицу судя, чему-то когда-то учился, у нашего капитана не было приказа эрцгерцога или кого бы то ни было требовать немедленной передачи слона, и уже по пути в замок или непосредственно перед воротами осенило его: Если сумею обштопать португальцев в этой партии, вся слава достанется моим людям и мне. Однако тут возникает совершенно законный вопрос — да как же можно приписывать капитану австрийских кирасир такие мысли и проявлять такую ужасающую неискренность, ведь даже малым детям понятно, что дружелюбное упоминание солдат есть всего лишь тактическая уловка, призванная замаскировать собственное непомерное тщеславие. Жаль. Мы все больше и больше делаемся суммой не качеств своих, но пороков.

Город вальядолид решил устроить грандиозное празднество по случаю прибытия долгожданного зверя отряда хоботных и даже свесил, как для шествия на святой неделе, с балконов полотнища и заставил виться под совсем уже осенним ветром сколько-то флагов и знамен, не совсем еще утерявших природный цвет. Целые семейства горожан, переодевшись в чистое, насколько позволяла это сомнительная гигиена тех трудных эпох, текли по улицам, а вот их- то как раз язык бы не повернулся назвать чистыми, движимые — мы про горожан, если кто не понял,— двумя главнейшими мыслями: во-первых, узнать, где находится слон, и, во-вторых, что произойдет потом. Те, кого в грядущие века назовут кайфоломами, утверждали, что все это — не более чем слухи, что слон, может, и прибудет, но пока совершенно неизвестно, когда это случится. Иные уверяли, будто бедное животное так устало с дороги, что со вчерашнего дня вкушает отдых, тысячекратно заслуженный долгими и трудными переходами — сперва из лиссабона в фигейра-де-кастело-родриго, потом — от португальской границы в этот город, имеющий честь уже два года служить местопребыванием августейших правителей испании — его высочества эрцгерцога максимилиана и марии, супруги его, дочери императора карла пятого. Говорится это здесь для того, чтобы показать, сколь важен был мир всех этих персонажей, принадлежащих к царствующим фамилиям, живших во времена слона соломона и так ли, иначе ли прямо осведомленных не просто о его существовании, но и о тех эпических, хоть и мирных деяниях, кои свершил он. И вот сейчас, в этот самый миг, восхищенные эрцгерцог с супругой в окружении приближенных, виднейших представителей аристократии и клира, а равно и при участии нескольких художников — сл ова в том числе,— призванных обессмертить на бумаге ли, на холсте, на медной ли доске импозантную наружность животного, наблюдают за его омовением. Руководит этой процедурой, где щедро льется вода и гуляет щетка с длинным жестким ворсом, alter ego нашего соломона — индус по имени субхро. А тот, хоть и был счастлив без меры, поскольку за двадцать четыре часа, протекшие со времени их прихода, не заметил и следа другого погонщика, был все же официально уведомлен церемониймейстером, что слону соломону с сей минуты надлежит зваться сулейманом. И глубоко огорчен сменой имени, однако рассудил, что не врет поговорка о том, что кольца пропадут, пальцы-то останутся. А наружность сулеймана, как вынуждены мы скрепя сердце называть его отныне, и так чрезвычайно облагородившаяся после купанья, засияла в полном и, рискнем даже сказать, ослепительном блеске после того, как несколько слуг не без труда набросили на него огромную попону, над которой двадцать вышивальщиц трудились без передышки несколько недель, создав в итоге нечто такое, равное чему по изобилию камней, не в полной мере самоцветных, но сверкавших не хуже оных, по богатству бархата, шитому золотой нитью, едва ли встретишь в мире. Скажите, пожалуйста, какие роскошества, злобно фыркнул про себя архиепископ, сидевший невдалеке от эрцгерцога, лучше бы употребили все, что потрачено было на это животное, на новую и богатую мантию, ибо нам не пристало выходить каждый раз все в одной и той же, словно бы мы не в вальядолиде, а в убогой деревушке, каких так много по ту сторону границы. Жест эрцгерцога пресек эти крамольные думы. Не надо было и слов, движение августейшей руки, поднявшейся, указавшей и опустившейся, яснее ясного говорило о том, что регент желает говорить с погонщиком. И в сопровождении самого нижнего придворного чина субхро приблизился, причем ему казалось, что он видит повторяющийся сон о том, как в нечистом загоне беленя подводили его к человеку с длинной бородой, оказавшемуся португальским королем жоаном третьим. А тот, кто подозвал его сейчас, бороды не носит, лицо имеет гладко выбритое, да и вообще, без лести сказать, мужчина исключительно видный и статный. Рядом с ним сидит эрцгерцогиня мария, писаная раскрасавица собой, чья красота, впрочем, будет недолговечна, ибо супруга максимилиана родит от него ни много ни мало шестнадцать душ детей, десять — мужеского пола и шесть — женского. Вопиющее варварство. Субхро останавливается перед венценосцем и ожидает от него вопросов. И первым, как более чем нетрудно предвидеть, задан был: Как тебя зовут. Субхро, о господин мой, таково мое имя. А оно означает что-нибудь это твое имя. Оно значит белый, о господин мой. На каком же это языке. На бенгали, одном из наших индийских языков. Эрцгерцог, помолчав несколько, вопросил потом вновь: Так ты из индий. Точно так, я прибыл в Португалию два года назад вместе со слоном. И что же, нравится тебе твое имя. Не я его себе выбирал, ношу, какое дали. А если бы мог, выбрал бы другое. Не знаю, о господин мой, никогда не задумывался над этим. А что бы ты сказал, прикажи я тебе сменить имя. У вашего высочества наверняка были бы для этого причины. А как же. Субхро ничего не ответил, отлично зная, что к венценосцам с вопросами не обращаются и оттого, должно быть, так трудно получить их подданным ответ на свои сомнения и недоумения. Но вот эрцгерцог максимилиан все же разверз уста и сказал так: Нынешнее твое имя трудно выговорить. Мне случалось уже слышать о том, господин мой. И я уверен, что в вене, например, никто не поймет, о чем речь. Моя беда, господин мой. Но это беда поправимая, отныне будешь ты зваться фриц. Фриц, с мукой в голосе переспросил субхро. Ну да, это имя легко запомнить, да и потом у нас там и так фрицев — великое множество, а ты станешь еще одним, но притом — единственным со слоном. И все же, будь на то воля вашего высочества, я бы предпочел сохранить прежнее свое имя. Я так решил и предупреждаю, что рассержусь, если станешь докучать мне просьбами, так что помни — имя твое фриц и никак больше. Слушаюсь. Тогда эрцгерцог, приподнявшись со своего пышно изукрашенного трона, громко и звучно произнес: Внимание, этот человек только что принял имя фриц, которое я дал ему, и это обстоятельство вкупе с той высокой ответственностью ходить за слоном сулейманом, которой он облечен, побудили меня приказать вам всем, чтобы относились к нему с почтением и уважением, ибо в противном случае ослушники познают на себе всю тяжесть моего гнева. Это сообщение принято было без отрады, и в кратчайшем ропоте, последовавшем за ним, слышались разом и благодушная насмешка, и годами воспитанная привычка к повиновению, и досада, и оскорбленное самолюбие — нет, ну вы подумайте, проявлять почтительность к погонщику, где видано подобное, к человеку, от которого несет звериным смрадом, вся надежда, что эрцгерцогу скоро надоест его прихоть. Ради нашей неизбывной любви к истине следует сказать, что и другой ропот, в котором не чувствовалось ни враждебности, ни недовольства, а одно лишь чистое восхищение, очень скоро прошелестел в зале дворца, как только слон хоботом и одним из своих бивней поднял погонщика и посадил его себе на загривок, просторный, как гумно. А погонщик сказал: Были мы соломоном и субхро, стали сулейманом и фрицем. Он не обращался ни к кому в частности, а говорил словно бы самому себе, зная, что эти имена ничего не означают, даже если пришла им пора заменить собой иные, те, которые значили так много. Но я рожден быть субхро, а не фрицем, думал он меж тем. И направил сулеймана в отведенный ему покой — во двор, который, хоть и был внутренним, имел удобный выход наружу,— где и оставил слона с кормом и поильным чаном, не говоря уж про двоих помощников, взятых еще в Лиссабоне. Субхро или фрицу — трудно нам будет, пока не привыкнем,— надо потолковать с капитаном, с нашим, разумеется, поскольку капитан австрийских кирасир больше не появляется, горюя, надо полагать, от того, сколь жалкую фигуру являл он собой у ворот кастело-родриго. Час расставания еще не настал, лузитане тронутся в обратный путь лишь завтра, и погонщик хочет всего лишь поговорить со взводным о жизни, ожидающей его впереди, сообщить о перемене имени своего и соломонова. И пожелать капитану и солдатам его благополучного возвращения в отечество, ну, и да, конечно, что уж тут, попрощаться навсегда. Кавалеристы разбили бивак на небольшом удалении от городских стен, в лесистой, так сказать, местности, в виду протекающего рядом прозрачного ручья, где многие из них уже успели искупаться. Взводный вышел навстречу погонщику и, увидев невеселое лицо, спросил: Что-нибудь стряслось. Нам дали новые имена, я теперь фриц, а соломон отныне зовется сулейманом. И кто ж это так отличился. Тот, кто имеет на это право, эрцгерцог, конечно. А зачем. А кто ж его знает, в моем случае он счел, что на имени субхро язык сломаешь. Ну, покуда не привыкнешь, действительно. Оно так, но ведь ему-то некому сказать, что надо привыкнуть. Наступившее молчание нарушил, уж как сумел, взводный: Завтра выступаем. Знаю, отвечал погонщик, попрощаться и пришел. Увидимся ли, спросил взводный. Скорей всего, нет, вена далеко от Лиссабона. Жаль, мы ведь подружились. Друг, сеньор капитан, огромное слово, а я ведь не более чем погонщик, которому только что переменили имя. А я — капитан кавалерии, и во мне тоже много чего переменилось за время этого странствия. Оттого, смею предположить, что впервые в жизни увидали волков. Да нет, видал когда-то, много лет назад, еще дитятей, так что помню смутно. Подобный опыт в самом деле может переменить человека. Не думаю, что дело тут в волках. Ну, тогда, значит, в слоне. Это ближе к истине, хотя я, способный понять собаку или кошку, слона постичь не могу. Собаки и кошки обитают с нами рядом, и это облегчает общение, и пусть даже мы ошибаемся, однако постоянная близость решает этот вопрос, а что до них, то мы ведь не знаем, ошибаются ли они и сознают ли, что ошибаются. А слон. А слон, как я вам уже сказал однажды, совсем другое дело, ибо в каждом из них живут двое, и покуда один постигает науку, что преподают ему, другой продолжает упорно ничего не знать и не уметь. Ты-то почем знаешь. Я обнаружил, что и сам такой, часть меня учится, а часть — чем дольше живет, тем меньше знает. Я, знаешь ли, не в состоянии следить за этой игрой словами. Не я играю словами, это они мною играют. Когда же отправляется эрцгерцог. Слышал, что через три дня. Мне будет тебя не хватать. А мне — вас, сказал на это субхро или фриц. Взводный протянул ему руку, и погонщик пожал ее слегка, будто опасаясь повредить. Завтра еще повидаемся, сказал он. Завтра повидаемся, эхом откликнулся капитан. Повернулись друг к другу спинами и разошлись в разные стороны. И никто не обернулся.

Назавтра, поутру, субхро вернулся в расположение, да не один, а со слоном. Были при нем и оба его помощника, которые тотчас влезли в телегу, предвкушая приятнейшее из путешествий. Солдаты ожидали команды садись. Капитан приблизился к погонщику и сказал: Ну, вот здесь мы и расстанемся. Счастливого пути, капитан, вам и людям вашим. Тебе с соломоном предстоит еще долгий путь до вены, думаю, что когда доберетесь, будет уже зима. Соломон свезет меня на своем горбу, так что я не устану. Насколько мне известно, в тех краях, куда вы идете,— холод, снег и лед, все те неприятности, от которых мы избавлены в Лиссабоне. Насчет холода, которого нет в Лиссабоне, это вы малость того, сеньор капитан. Ну да, отвечено было ему с улыбкой, Лиссабон — самый холодный город на свете, но хорошо хоть, находится там, где находится. Субхро тоже улыбнулся, разговор занимал его, он мог бы вести его весь остаток утра и целый день в придачу, а уйти на следующий день, и какая разница, спросим мы, вернуться домой сейчас или на сутки позже. Но в этот миг взводный решил произнести свое прощальное слою: Солдаты, молвил он, субхро пришел проститься с нами и привел с собой, к вящей нашей радости, слона, чью жизнь и здоровье обязаны мы были защищать в продолжение последних недель. Общение с этим человеком составило едва ли не самое отрадное из воспоминаний моей жизни, оттого, быть может, что он в индиях своих познал множество такого, что вовсе нам не ведомо. Не могу утверждать наверное, что досконально узнал его, однако ни минуты не сомневаюсь, что мы с ним могли бы стать не то что друзьями, но — братьями. До вены отсюда далеко, от лиссабона еще дальше, очень может быть, что мы никогда с ним больше не увидимся, да не исключено, что оно и к лучшему, ибо сохраним память об этих днях настолько, что можно будет сказать, что и у нас, у простых солдат португальской кавалерии, память не хуже, чем у слона. Капитан блистал красноречием еще минут пять, но главное было уже сказано. А покуда он говорил, погонщик размышлял над тем, как поступил бы слон, вспомни он о прощании с вольнонаемными работягами, однако истина заключается в том, что повторение разочаровывает почти неизменно, лишается прелести своей и благодати, ибо теряет прелесть внезапности, а с ним вместе — и вообще всё. Так что лучше уж нам просто разойтись, подумал субхро. Слон соломон, однако, придерживался иного мнения. Когда капитан, отговорив, приблизился к погонщику, намереваясь заключить его в объятия, соломон сделал два шага вперед и кончиком хобота, столь напоминающим трепещущую губу, дотронулся до офицерова плеча. Прощание с работягами вышло, обязаны мы отметить, более зрелищным, но эта церемония, оттого, может быть, что солдаты привыкли к другим типам этой процедуры: Не посрамите отечества, ибо отечество смотрит на вас,— затронула самые чувствительные струны их сердец, и не одному и не двоим воякам пришлось со смущением утирать слезу рукавом кафтана, мундира или как там еще в ту пору называлась военная форма. Субхро провел соломона вдоль строя, заодно и сам прощаясь. Не такой человек был погонщик, чтобы разнюниться на людях, даже если — вот как сейчас — никому не видимые слезы текли у него по щекам. Колонна тронулась, имея впереди волов с телегой, и вот уж скрылась из виду, исчезла, не увидим мы ее больше на этом театре, такова уж она, жизнь, актеры выходят на сцену, а потом со сцены сходят, ибо самое им присущее, самое для всех общее, то, что непременно рано или поздно случится,— это проговорить затверженные слова роли и скрыться через заднюю дверь, выходящую в сад. Перед тем как скрыться за поворотом дороги, солдаты придерживают коней, поднимают руку в прощальном, самом последнем привете. Субхро делает то же, соломон трубит на самый прочувствованный манер — вот и все, что дозволено сделать им обоим, и опустившийся занавес больше уж не поднимется никогда.