Чтение онлайн

Но не ярмарка, которую обычно детально описывает Никитин, поразила его в Парвате, а сам храм и религиозные обряды индусов. «К бутхану же съеждается вся страна Индейскаа на чюдо Бутово, — пишет он, а дальше опять подтверждает: — Съезжается к бутхану людей бесчисленно множество».

О празднике Шива-ратри существует древняя легенда.

Некогда один очень грешный и нечестивый человек охотился в лесу. На охоте застала его ночь, и он, боясь диких зверей, взобрался на дерево. Мучимый холодом и терзаемый голодом, провел он всю страшную ночь в лесу. По воле судьбы под деревом, на котором дрожал охотник, стоял столбик «лингам» — символ Шивы. Сам того не ведая, нечестивый охотник почтил великого бога: он бодрствовал всю ночь и ничего не ел, и от каждого его движения падали на священный лингам с дерева капли росы и листья с ветками. На рассвете измученный охотник ушел домой. Когда охотник умирал, за его душой явились посланник бога смерти Ямы и посланник бога Шивы. Между ними разгорелся великий спор. Несмотря на все злодейства, совершенные охотником, его душу все же взял посланник Шивы за то, что он своим невольным постом, бодрствованием и каплями росы, кропившими лингам, почтил великого бога.

В память этого события — спасения грешника невольным постом и бдением — ежегодно и празднуется Шива-ратри. В эту ночь поклонники Шивы соблюдают строгий пост, не спят и под руководством брахманов совершают омовения, приносят богу цветы и листья и выполняют другие религиозные церемонии над лингамом — символом плодородия и «первейшего бога, равного сиянию миллионов солнц».

Храм поразил Никитина своими размерами.

«А бутхана же велми велика есть, с пол-Твери будет», — с удивлением записывает он. Удивляться было чему: храмы в Парвате, обнесенные одной стеной, судя по развалинам, занимали в длину около двухсот, а в ширину около ста пятидесяти метров. Внутри ограды был также сад и пруд. Ограда состояла из больших каменных плит длиной около двух метров и шириной около метра каждая. Высота ограды была около четырех метров.

Вся бутхана «камена, да резаны по ней деяния Бутовыя, около ея всея 12 резано венцев, как Бут чюдеса творил, как ся им являл многыми образы». До недавних пор еще сохранились на стене храма эти двенадцать венцов с изображениями чудес бога.

По описанию Никитина, идол «являл многыми образы: первое человеческым образом являлся; другое человек, а нос слонов (Ганес); третье человек, а виденье обезьанино (Хануман), в четвертые человек, а образом лютаго зверя, являлся им все с хвостом, а вырезан на камени, а хвост через него сажень».

Особенно поразила Никитина одна из статуй Ханумана. «Вырезан из камени, — пишет он, — велми велик, да хвост у него через него, да руку правую поднял высоко, да простер, акы Устьян царь Царяградскы (статуя византийского царя Юстиниана I), а в левой руце у него копие, а на нем нет ничего, а гузно у него обязано ширинкою, а видение обезьянино».

Видел Никитин кроме этого и других идолов, и «жонок их» с детьми, но он не описывает их подробно, говоря только, что они «нагы» или «нагы вырезаны».

Описывает дальше Никитин, как индусы «чтут» бога, религиозные церемонии, которые ему пришлось наблюдать в Парвате. «А перет Бутом, — пишет он, — стоит вол велми велик (Нанди — священный бык Шивы), а вырезан ис камени ис чернаго, а весь позолочен». Индусы благоговейно подходят к Нанди и «целують его в копыто, а сыплють на него цветы, и на Бута сыплют цветы». Этот обряд совершался в память Шивы-ратри, ночи Шивы.

Во дворе, где находились храмы, по словам Никитина, ездили «на волех». Эти волы были всячески разряжены и изукрашены: рога были «окованы медью, да на шие колоколцев 300, да копыта подкованы».

Культ вола и коровы как священных животных повсеместно распространен в Индии. Быки, посвященные Шиве, пользуются полной неприкосновенностью. И если одному из них вздумается понежиться на солнце, он ложится поперек дороги, и никто не посмеет его потревожить.

Сообщает Никитин еще об одном любопытном местном обычае: «да у бутханы бреются старые женкы и девки, а бреють на себе все волосы, и бороды и головы, да и пойдуть к бутхану».

Бритье волос, по предписаниям некоторых индийских законов, было началом очистительного обета, но женщины обычно подстригали свои волосы, но не брили их. Исключение составляли только вдовы. Возможно, что в XV веке религиозный фанатизм был сильнее и в некоторых случаях брились и девушки, и замужние женщины.

Не пропустил острый взгляд Никитина и того, что при входе в ограду, где находились храмы, взималась с молящихся особая пошлина. «Со всякыя головы емлють по две шекшены пошлины на Бута, а с коней по четыре футы». Шекшень — мелкая серебряная монета.

Никитин характеризовал индусскую религию в следующих словах: «ни крестиане, ни бессермена, а молятся каменным болванам, а Христа не знають».

«А верь в Индеи всех 80 и 4 веры», — пишет он дальше.

Исследователи приводят цифру, близкую к никитинской, упоминая, что в Индии имеется 90 сект. Впрочем, ни индийским, ни европейским ученым до сих пор точно не известно, сколько в Индии различных сект.

Никитин так передает рассказы индусов об их религии: «и оны сказывают: веруем в Адама, а Буты, кажуть, то есть Адам и род его весь».

Итак, боги произошли от одного существа, названного Никитиным Адамом. Здесь Никитин пытается изложить кратко какое-то монотеистическое учение. Стремление к единобожию давно известно у индусских мыслителей. Особенно усилилось оно именно в XV веке в связи с проникновением в Индию мусульманства.

«А вера с верою, — сообщает дальше Никитин, — ни пиеть, ни яст, не женится». Тут, по-видимому, он говорит не столько о сектах, сколько о кастах.

В XV веке уже не было первоначальных древних каст, но от них произошли многочисленные смешанные группы, связанные общностью религии и занятий. Даже высшая каста брахманов не составляла одной группы, а имела многочисленные подразделения. Далеко не всякий брахман одной группы соглашался общаться, есть, пить и породниться с брахманом другой группы. Ведали всем внутренним распорядком таких подкаст особые выборные, а иногда наследственные старшины, которые строго преследовали все нарушения устава, налагали штрафы, взыскания и исключали из касты.

Индус, принадлежащий к какой-нибудь касте, ни за что раньше не стал бы есть с человеком другой касты, в особенности с мусульманином. Это подметил Никитин и пишет, что «индеяне с бессермены ни пиють, ни ядять». Больше того, он сообщает, что индусы «от бессермян скрыются, чтобы не посмотрил ни в горнець (котелок), ни в яству, а посмотрел бессерменин на еству, и он не яст». Это, видимо, особенно нетерпимые из них, считающие, что один взгляд нечистого мусульманина уже оскверняет их пищу.

У некоторых индусов эта нетерпимость распространялась не только на мусульман, и потому они «ядять иные, покрываются платом, чтобы никто не видел его», они «один с одним ни пиеть, ни яст, ни с женою».

Об одной секте было известно, что принадлежащие к ней индусы сами готовят себе пищу и едят ее тайком от других. Если во время приготовления пищи кто-нибудь взглянет на нее, она тотчас же выбрасывается. Осквернение могло произойти не только от общения с человеком другой касты. Не ели даже со своими родными, ибо «кто знает, какой великий грех скрыт у кого». Один же из старых законов определенно советует: «Не вкушай пищи вместе с женой — не сильно будет потомство».

Само собой разумеется, что при таких обычаях в дороге каждому необходимо было иметь свою посуду как для приготовления пищи, так и для питья. «На дорозе, — говорит Никитин, — кто же собе варит кашу, а у всякого по горньцу». Здесь можно добавить, что даже форма земляной насыпи, на которую ставят кушанье вместо стола, у каждой касты была особая. У браминов эта насыпь четырехугольная, у кшатриев — треугольная и т. д.