Чтение онлайн

– Это «Скорая»? Приезжайте! Быстрей!

И затравленно оглянулась. Коридор в эту минуту оказался пуст, поэтому некому было обратить внимание на небольшую странность: вызывая «Скорую», женщина не назвала адреса, по которому надо было приехать.

Буквально через пять минут после этого странного звонка белый «Фольксваген» с табло над ветровым стеклом «Интенсивная терапия», мягко оседая на выбоинах – непременной принадлежности всякой российской дороги, выполз из-под арки и остановился рядом с узенькой лестничкой, над которой находилась голубая-голубая, не бывает голубей, вывеска с изломанной надписью: «Гей, славяне!» Дверь была заперта, но, когда худощавый черноглазый доктор воткнул палец в звонок и нипочем не пожелал отпускать, ее наконец-то открыли. Качок с табличкой на груди «Вилен» выглянул и грозно уставился на доктора, имевшего на груди свою табличку: «Доктор Вениамин Белинский».

– Что такое?! – воскликнул качок.

– У вас проблемы, – спокойно ответил доктор Белинский. – Ребята, вперед!

Он чуток посторонился, давая пройти двум парням в белых халатах с носилками. Очевидно, с санитарами в «Скорой» была напряженка, потому что у одного на халате была табличка «Доктор Андрей Струмилин», а у другого – «Доктор Николай Сибирцев». В салоне «Скорой» маячил еще какой-то мужчина в белом халате – очевидно, тоже доктор.

Не обращая никакого внимания на ошеломленных секьюрити, с той напористостью, какую позволяет обрести только белый халат и убежденность, что ты действуешь во благо человечества, все три доктора просочились в коридор и через минуту вышли оттуда с носилками, на которых лежала женщина в зеленом платьице и со змеиной платиновой головкой.

Следом, с обеспокоенным выражением перепачканного косметикой лица, спешила еще одна женщина. Носилки загрузили в «Скорую», причем чумазая очень громко, так, что услышала окаменевшая на крыльце охрана, заявила доктору Белинскому:

– Это моя подруга, я буду ее сопровождать!

– Нет проблем, – отозвался доктор.

Из салона протянулась рука и помогла самоотверженной подруге забраться внутрь.

Доктора проворно вскочили следом. Белинский сел рядом с водителем, «Скорая» тронулась.

Навстречу ей прошмыгнуло такси, из которого у крыльца клуба выскочил потный, взмыленный человек в дорогом костюме и с портфелем в руках. Взлетел по ступенькам, грудью кинулся на вытянувшуюся во фрунт охрану:

– Что тут стряслось?

– Да не волнуйтесь, Илья Ильич, просто одна бабешка перепила маленько.

– Кто такая? – насторожился хозяин клуба.

– Какая-то бизнесменша из Хабаровска, вроде бы Абдрашитова ее фамилия или как-то так. Да у меня и визитка ее есть, – похлопал себя по карманам Вилен.

– Черт с ней! – отмахнулся Камаев. – А моя дама меня еще ждет?

– Какая дама? – вскинул брови Вилен. – Вас никто не спрашивал. Пока никто…

В это самое время доктор Белинский отодвинул створку окошка, отделяющего кабину водителя от салона «Скорой», и сунул туда голову:

– Как она?

– В порядке, – сказал доктор Сибирцев.

– В полном! – подтвердил доктор Струмилин.

– Ну, слава богу, хоть греха на душу не взяли, – пробормотал доктор Белинский и блеснул черными яркими глазами на перепачканную косметикой женщину. – Олечка, а знаете, вам краситься, право слово, пристало! Конечно, не в таком количестве, но все же…

– Учту, – слегка улыбнулась та, которую в клубе «Гей, славяне!» звали Катей, а теперь почему-то Олей.

Белинский повернулся к четвертому человеку в белом халате:

– Куда едем?

– В Ново-Ефимовку, – ответил тот, снимая халат, на котором не было никакой таблички.

Если бы этот человек работал на «Скорой», на его табличке следовало бы написать: «Доктор Родион Заславский».

Ранним майским утром, когда муэдзин только прокричал славословие Аллаху и даже поливальщики клумб и подметальщики еще не вышли на маленькую аккуратную площадь перед русским консульством, на ней появились двое путников. Один, не очень высокий, но широкоплечий марокканец, а по-старинному выражаясь – мавр, в куфье, складки которой почти закрывали его лицо, в длинной галабее [13] , которая была ему явно велика, даже по земле волочилась, закрывая его до самых пят, шел слегка прихрамывая, ведя за собой высокую женщину в платке и длинной рубахе. Глаза ее были полузакрыты. Казалось, она не видела, куда ступает, и вообще производила впечатление человека, идущего во сне. Можно было подумать, что она либо пьяна, – однако мусульманские женщины не пьют, так что это предположение исключалось, – либо чего-то накурилась. Это предположение было бы еще большей нелепостью… Однако, судя по светлому, незагорелому лицу, это была не мусульманка, это была белая женщина, а от белых женщин, как известно, можно всего ожидать.

Оказавшись перед высокими решетчатыми воротами, над которыми реял полосатый трехцветный флаг, марокканец, он же мавр, остановился и вгляделся в будочку охранника. В это время тот вышел наружу и начал разминаться перед воротами, отчаянно зевая после спокойного ночного дежурства. При виде его мавр удовлетворенно кивнул, повернул к себе женщину и коснулся губами ее лба. Ресницы ее дрогнули, губы шевельнулись: женщина будто бы хотела сказать что-то, но промолчала. Рука взлетела и коснулась рукава мужчины, а потом снова бессильно упала.

Видно было, что мавр очень взволнован. Светло-карие глаза смотрели в лицо женщины с такой нежностью и заботой, что его дальнейшие действия трудно было бы предположить. А сделал он следующее: сильно, даже грубо подтолкнул женщину к воротам посольства – так, что она ударилась о решетку и ухватилась за нее, чтобы не упасть. Потом марокканец воздел руки к небесам, словно призывая Аллаха в свидетели, а может, испрашивая благословения для своего поступка, и громко прокричал:

– Маштак, маштак, маштак!

Солдатик, делавший приседания за решеткой посольства, так и замер на полусогнутых, так и вытаращил глаза. Ему приходилось слышать о более чем простой процедуре развода в арабском мире: мужчина отталкивает от себя жену, кричит: «Маштак, маштак, маштак!» – и дело сделано, он свободен, дама может топать куда глаза глядят. Причем остается она при этом в чем была, ни на какое имущество супруга претендовать отныне не может – чем, между прочим, и объясняется обилие золотых украшений, которое навешивают на себя арабские женщины. Не ради красоты и пышности, а дабы не остаться в случае чего голой-босой.

Однако особа, только что получившая такой вот экзотический развод, отнюдь не отличалась зажиточностью, а может быть, и сообразительностью. Она тупо смотрела на своего бывшего господина и повелителя, как бы даже не понимая, что только что стала свободной женщиной.

Мавр сердито сверкнул на нее глазами, потом подошел к решетке посольства и протолкнул через нее какой-то маленький плоский предмет. И крикнул громко, на плохом французском языке:

– Забери ее! Она ваша! Русская! Мне она больше не нужна!

И не успел ошеломленный охранник шевельнуться, как мавр резко повернулся – и поспешил через площадь, смешно подскакивая и подволакивая, очевидно, больную ногу. Чтобы слишком длинная галабея не мешала идти, он поднимал ее так высоко, что видны были вполне цивилизованные синие джинсы и серые сандалии на босу ногу. Одна нога была перебинтована. Между прочим, сандалии и джинсы у марокканцев не в моде. Мода здесь не меняется столетиями: мужчины носят белые штаны, заправленные в белые же носки и мягкие кожаные туфли без задников местного производства, очень похожие на стоптанные домашние тапочки.