Чтение онлайн

Тем временем в думе продолжались заседания и Организационного комитета, и Совета рабочих депутатов, в результате совместными усилиями был избран Исполнительный комитет, в который вошли 5 представителей города, бирж и союзов, 5 кооперативов и 5 членов Совета рабочих депутатов. Были арестованы градоначальник В. Н. Шебеко и губернатор Н. А. Татищев. 4 марта состоялись торжественные похороны немногочисленных жертв «московского Февраля». Трех погибших революционных солдат отпевали в церкви Большого Вознесения у Никитских Ворот, а затем в роскошных белых катафалках провезли через весь город к Братскому кладбищу в Соколе.

7 марта в Москву прибыл Керенский, и то был день оваций и восторженных речей. 22 марта революционная Москва восторженно встречала «бабушку русской революции» Е. Д. Брешко-Брешковскую, заехавшую в Москву по пути из Сибири в Петроград.

«Биржевые ведомости» утверждали, что в мартовские дни в столице было арестовано 4 тысячи человек. Некоторых отправляли под арест с женами и детьми. Случалось, что к такому способу выяснения политических отношений прибегали старые приятели: поспорив на улице, более сильный арестовывал слабого.

Писатель Ф. Д. Крюков (казак, в прошлом депутат I Думы) недоумевал:

Отсутствие радости в некоторых случаях объяснялось шоком от невероятного развития событий. Сказывался и страх перед непонятной властью. Вызывало недоумение отсутствие внятных перспектив. Но главное, вероятно, было связано с неверием в собственные – гражданские – творческие силы.

В провинции события несколько запаздывали, но и здесь все шло по общероссийскому сценарию. В Саратове переворот встретили довольно спокойно, если не считать, что некоторые «старые народолюбцы» из числа кадетов разрыдались, а так называемый военный комитет с самого начала стал действовать независимо от губернского комитета. Характерно, что и здесь некоторые старые либералы, мечтавшие о победе революции «всю свою жизнь», ощутили не радость, а «тревогу и грусть». Примечательна такая картина: у подъезда университета «невоинственный патрульный с винтовкой из пожилых мужиков» (очевидно, ополченец) задался главным для себя вопросом: «Барин, а барин! Говорят, царь-то сменился?! <…> Может, замирение будет?!» Громадное большинство людей мечтало о «замирении», не представляя, что им принесет будущее.

В Орле губернатор сразу заявил о своей готовности управлять губернией совместно с местным комитетом общественной безопасности, а местные либералы решили оставить на местах полицейских и вообще сотрудничать с представителями старой власти до получения указаний из центра. Арестовывать губернатора никто не собирался, однако 3 марта толпа поспешила разгромить один из полицейских участков, обезоружить полицейских и уничтожить архив. По этому же сценарию на следующий день толпа действовала в уездном Мценске.

Оказалось, что от самодержавия не менее других страдали его защитники. Супруга помощника челябинского полицмейстера, не разобравшись в быстро меняющейся ситуации, писала 14 марта М. В. Родзянко, что она и муж, как и все, «радовались новому строю», но мужу теперь почему-то не выдают жалованья. Честные служаки по старой привычке ждали воздаяния от новой власти:

Это говорилось искренне. Авторитарная система освобождала своих подданных от моральных обязательств перед нижестоящими. После ее падения приходилось искать нового хозяина. Между тем бывшие полицейские чины сообщали о жандармах, разорванных надвое с помощью автомобилей, солдаты тешили кухарок рассказами о сброшенных с крыш полицейских, от которых якобы осталось мокрое место. Журнал «Огонек» 19 марта поместил фотографию «Жертва предательской пули» – тело убитого полицией «революционера», осыпанное деньгами-пожертвованиями. Казалось, люди готовы были принести последнее на алтарь революции. 8 марта в распоряжении О. Л. Керенской находилось пожертвований на сумму более чем один миллион рублей, к 11 апреля сумма увеличилась до 5,5 миллиона. Это было сравнимо с суммами, поступавшими на прежние военные займы.

4 марта от Комитета съездов представителей акционерных коммерческих банков поступило пожертвований 500 тыс. руб., 7 марта от Московской городской думы – 200 тыс., 11 марта от московских и петроградских банков – 500 тыс. руб., 6 марта поступил 1 млн руб. от инженера Денисова. В тот же день от собрания уполномоченных Московского купеческого общества поступило 100 тыс. руб., а 11 марта 1 млн руб. пожертвовали московские и петроградские банки. Вряд ли все это впечатлило низы: происходящее лишь убеждало, что «буржуи» обладают несметными богатствами.

Революцию стали считать бескровной. Случившийся переворот идеализировали. Не составляли исключения даже профессионалы. Выдающийся криминолог, давний противник смертной казни М. Н. Гернет даже через два месяца уверял, что «в большинстве мест не было пролито ни одной капли крови», уголовники стали «исправляться», а «преступники и пропойцы с Хитрова рынка… пришли и, отдавая спирт, принесенный им прежними полицейскими для спаивания их, говорили, что и они хотят идти новою честной дорогой».

Это не помешало ему рассказать о диких случаях самосуда в различных регионах, включая сожжения и утопление воров. Характерно, что участники расправ порой не сознавали преступность своих деяний, заявляя, что это вовсе не самосуд, но «мирской приговор».

Страх перед возвратом к старому заставлял демонизировать царский режим. Примечательно, что о министрах, против которых ранее направлялось острие либеральной критики, почти забыли. Главным объектом поношений стала царская чета: Александре Федоровне приписывалась связь с Распутиным, ее супругу – беспробудное пьянство. Императрицу непременно изображали в платье сестры милосердия, при этом утрировалась ее нерусская – немецкая – внешность. На многочисленных карикатурах того времени постоянно появлялись также изображения попа – то предающегося чревоугодию, то палящего из пулемета по восставшим. В целом поток диффамаций отражал скорее уровень отвращения к старому режиму, нежели степень грехопадения старой власти.

Атмосфера первых дней после победы Февральской революции запечатлена в истории как всеобщее ликование, всепрощенчество и разгул митинговой стихии. Н. В. Краинский зло утверждал: