Чтение онлайн

При этом, вопреки позднейшим уверениям коммунистических пропагандистов, присутствовавшие вовсе не готовились к свержению буржуазного правительства – по крайней мере, не брались за это сами. Их волновали куда более прозаические – жизненно важные для них – вещи. Поэтому преобладала атмосфера неопределенности. События несколько подтолкнул демонстративный уход со съезда «соглашателей с буржуазией» – правых меньшевиков и эсеров. Дальнейший ход работы и решений съезда, как оказалось, целиком зависел от событий извне. Очень немногие деятели старой культуры смогли это понять. Среди них был Марк Алданов – один из немногих по-настоящему проницательных российских писателей. «Делегаты II Съезда Советов не понимали, „кто есть кто“, не знали, кто стреляет, готовы были бежать при известии о том, что Керенский возвращается с войсками», – писал он, и это походило на правду. Сам Ленин не случайно появился перед делегатами лишь тогда, когда стало ясно, что Зимний взят, а потому «он предстал в образе человека, который все предвидел».

Парадоксально, что, провозгласив на съезде победу «рабоче-крестьянской» революции, большевики практически ничего не пообещали пролетариям, во имя и от лица которых вроде бы одержали историческую победу. Некоторые члены партии недоумевали: «Есть два декрета, о мире – для солдат и о земле для крестьян, а для рабочих нет». Весьма символичный казус объяснялся тем, что в большевистских верхах не было единого взгляда на рабочий контроль, как не существовало и проработанной экономической программы в целом.

«Положение о рабочем контроле» было принято ВЦИК и Совнаркомом лишь 14 ноября, поскольку вопрос о том, каким должен быть рабочий контроль, долго обсуждался с представителями пролетарских организаций. Суть тогдашних дискуссий состояла в том, что императивы властного централизаторства требовали поворота от полусиндикалистского рабочего контроля к тому самому государственному контролю, за идею которого большевики совсем недавно критиковали меньшевиков. При этом представители рабочих организаций, по сути, отказывались от низовой инициативы в пользу государственной плановости. Напротив, Ленин склонялся к тому, что на данном этапе надо дать побольше прав рабочим и лишь постепенно переходить к централизованному социалистическому производству.

Неслучаен эпизод с появлением после Октября в Петроградской думе делегации путиловцев. «К черту Ленина и Чернова! Повесить их обоих… Мы говорим вам: положите конец разрухе. Иначе мы с вами рассчитаемся сами!» – заявил молодой рабочий. Массы ожидали от власти чуда, совершить которое она была просто обязана. На деле получалось нечто противоположное. «Обещали хлеба, обещали землю, обещали мира… ничего, видать не будет», – уныло сетовал один из пролетариев 27 ноября, признавая, что и новые власти «сдурили голову». Как известно, недовольство невыполненными обещаниями можно подавить новыми, еще более грандиозными планами. Так и случилось, ибо сила обманщиков – в предрасположенности неуверенных в себе людей к подмене реального воображаемым.

Очевидно, что с классовой сутью свершившегося переворота было что-то не так. Однако этого тогда не замечали. Вопреки реалиям, победителями были символические основания грандиозного «пролетарского» мифа, притяжение которого очень долго не могли преодолеть потомки.

Странности «общенародной поддержки» большевизма также не замечались десятилетиями. Это было связано с тем, что историки (не только большевистские) упорно вычерчивали ленинскую победу по лекалам «классов и партий», и без того слабые очертания которых терялись в хаосе революционных страстей. Впрочем, их заблуждениям предшествовал обман и самообман: большевистское руководство лишь прикрывалось принципом «власть Советов», как и идеей диктатуры пролетариата, для самоутверждения в качестве правящей, точнее – направляющей силы. Да и само государство было необходимо Ленину и Троцкому не столько как утверждение нового строя внутри страны, сколько как средство подталкивания мировой революции. «Либо русская революция приведет к движению в Европе, либо уцелевшие могущественные страны Запада раздавят нас», – заявил на съезде Троцкий. Ленин всерьез рассчитывал, что свержение старой власти послужит толчком к революционным взрывам в Европе. Позднее он искренне удивлялся, что большевикам удается продержаться у власти столь долго, ибо они всего лишь начали и ведут «войну против эксплуататоров».

В низах победу большевиков поняли по-своему. Через несколько недель подверглись разгрому подвалы Зимнего дворца – оплота старой власти. Газеты сообщали, что «разгром Зимнего дворца начался 24 ноября в 5 часов вечера. Солдаты и матросы двинулись со стороны Зимней канавки, смяли караул. Затем во дворец хлынули мальчишки и хулиганы. Выстрелы караульных не подействовали. На следующий день попытки остановить погром не увенчались успехом. «Вино стекало по каналам в Неву, пропитывая снег, пропойцы лакали прямо из канав», – живописал развитие событий Троцкий. Беспорядки прекратились только утром 25 ноября: к этому времени ближайшие потребности погромщиков были удовлетворены: «площадь Зимнего дворца была покрыта полумертвыми телами пьяных солдат». Часть из них разбрелась по городу с теми же погромными намерениями. Такое, впрочем, уже случалось многократно. В Петрограде на Галерной улице, у дворца великого князя Павла Александровича, где теперь помещался главный комитет эсеровской партии, по сообщению газеты, «громадная толпа, в которой преобладали солдаты и красногвардейцы», проникла в подвалы, где хранились запасы вин, и «началась вакханалия, подобная той, которая происходила в погребах Зимнего дворца». Грабеж продолжался до глубокой ночи, никаких мер к водворению порядка принято не было.

Дабы пресечь пьяные бесчинства, ВРК вынужден был пообещать ежедневно выдавать представителям воинских частей спиртное из расчета по две бутылки на солдата в день. «В казармах шел пир горой», – вспоминал очевидец. К подобным приемам прибегали и в провинции. Пролетарскую революцию уверенно подпирал разгул солдат и городской черни, сдержать который рабочие, если того и хотели, физически были не в состоянии.

В Петрограде 1 ноября наблюдали по-своему многозначительную картину. Пьяный шофер на большой скорости снес бронеавтомобилем перила моста и «следом нырнул в реку». Утонули все, кто сидел в машине. «Триумф революции» выглядел символично.

Вряд ли люди, оказавшиеся у власти, замечали это. А. Бенуа отмечал в Троцком готовность принести себя в жертву, чтобы «зажечь такой пожар, который… вынудил бы весь мир переустроиться по-новому». Так думали многие левые. 2 ноября 1917 года на заседании Петроградского комитета большевиков было произнесено буквально следующее: «Мы никогда не считались с тем, будем ли мы победителями или нас победят». Получалось, что у власти оказались потенциальные политические самоубийцы, а не люди, собирающиеся продуманно строить новое – социалистическое – общество. Впрочем, последнее и не предусматривалось марксистской теорией. Для начала большевикам приходилось расчищать социальное пространство, чтобы уверенней расположиться во власти.

Так или иначе, 25 октября Россия вступила в полосу длительной Гражданской войны. Попытка А. Ф. Керенского спасти ситуацию, организовав поход на столицу из Царского Села и Гатчины казаков генерала П. Н. Краснова, провалилась. Пытались помочь и представители союзников. Прибывший из Ставки французский генерал Г. Ниссель после обмена мнениями с Керенским и Красновым согласился, что положение безнадежно. При этом Краснов считал, что, будь на его стороне хотя бы батальон иностранных войск, «можно было бы заставить царскосельский и петроградский гарнизоны повиноваться правительству силой». Однако Ниссель ничего предложить не мог. В сущности, окончательно нейтрализовал казаков предводитель матросов П. Е. Дыбенко. Этот «громадного роста красавец мужчина… заразительно веселый» сумел очаровать «не только казаков, но и многих офицеров», предложив обменять… Ленина на Керенского. Подобный юмор понравился казакам. Преодолевать переговорные тупики пока помогала циничная шутка. Казаки сожалели, что Керенский бежал: они действительно готовы были выдать его большевикам. Впрочем, те с готовностью отпустили казаков на Дон: стороны предпочли мирно разойтись. Однако газеты продолжали пугать известиями о масштабных сражениях в Царском Селе: были якобы убиты от тысячи до полутора тысяч солдат и казаков, не считая мирных жителей. Картину дополняли страшные подробности о творимых расправах.

1 ноября 1917 года Керенский в Гатчине письменно заявил о сложении звания министра-председателя.

Растущее ожесточение Гражданской войны сказалось через несколько дней в Москве, первопрестольной столице развалившейся империи. Оказалось, что упрямое миротворчество лидеров противоборствующих сторон лишь провоцирует взаимную озлобленность. Попытки договориться не отвечали настроениям ни красногвардейцев, солдат и военнопленных-«интернационалистов», с одной стороны, ни юнкеров и гимназистов – с другой. Благодаря усилиям командующего Московским военным округом К. И. Рябцева, с одной стороны, и позиции «мягких» большевиков, возглавляемых В. П. Ногиным и А. И. Рыковым – с другой, возможности мирного развития событий сохранялись до утра 28 октября. Однако произошла трагическая случайность. В Кремле юнкера пытались разоружить солдат. Далее очевидец вспоминал: «Пленные большевики… уже сложившие в кучи свои ружья, вздумали вдруг наступать толпою к пулеметчикам-юнкерам; те предупредили их остановиться, но безрезультатно. Тогда юнкера пустили в ход пулемет…» Скорее всего, у юнкеров просто не выдержали нервы. Вслед за тем еще не разоруженные солдаты, решив, что им на подмогу прибыли броневики, открыли огонь по юнкерам. Результат – около 50 убитых и раненых. Вслед за тем в городе в пределах всего Садового кольца началась ожесточенная перестрелка с использованием минометов и артиллерийских орудий. Противоборствующие стороны не выдержали неопределенности, созданной их же руководителями. Военные действия шли с переменным успехом. Постепенно инициатива перешла к получившим подмогу большевикам, начавшим наступление на противника утром 29 октября. В ходе боев большевики обстреляли из тяжелых орудий Кремль. Это вызвало приступ эстетической паники среди художественной интеллигенции. Обстрел Кремля связывали с провокациями футуристов. Но публично одобрили стрельбу по кремлевским храмам лишь В. Маяковский и Д. Бурлюк.

Пролетарские поэты восприняли произошедшее проще. Поэт П. Орешин, принимавший участие в московских боях, описал ситуацию в разухабистых стихах:

Судьба православной культуры «истинных» революционеров волновала меньше всего.

4 ноября в Москве большевистский листок вышел под шапкой: «Да здравствует Великая Российская Революция!» Сообщалось, что победа «одержана по всей линии», «контрреволюционные заговорщики из „комитета безопасности“ с Рудневым и Рябцевым во главе сдались, признав свое бессилие в борьбе с революционной армией», «юнкера и буржуазное студенчество („белогвардейцы“) сдают свое оружие». Свою победу большевики объясняли так: