Чтение онлайн

Но больше всего соответствовал образу Семен-кузнец, дальний родственник и тоже Герасимов. Это был очень спокойный и крепкий парень, голубоглазый, молчаливый. И хотя он, судя по ширине плеч, по бычьей шее, по тяжелым кистям рук, был невероятно силен, но не делал каверз. Он не хватал, как другие, за косы, не мял груди и не тискал так, что трещали ребра, не щипал до синяков крепкий, но и весьма вертлявый задок. Он шел рядом, придерживая ее за талию, и было все надежно. И впервые девушка поняла свою мать, говорившую: «Я за мужем, как за каменной стеной». Девушка и почувствовала в кузнеце прочность. А парень был (по городским понятиям) слишком уж тихим, но зарабатывал он хорошо и славился в деревне тем, что мог чинить даже ружья центрального боя. А если был случайно материал, как-то железные трубки, то делал новое. Ему отец уже присмотрел невесту, дочку крепкого мужика Ненашева, рябую здоровенную деваху. Но кузнец внимательно слушал рассказы отца девушки, городского рабочего. Тот был так не похож на деревенских, ходил в черном приталенном пиджаке, в фуражке с лаковым козырьком, в сапогах гармошкой. Будто писарь! Однако рабочий человек, машинное черное масло и железная пыль въелись в кожу его рук, влезли под ногти, короткие и обломанные.

Голос дядьки был спокойно-дерзкий, он кланялся первым только батюшке, а над мужиками смеялся, называя их косопузыми и медведями, и уверял, что они залегают на зиму в спячку. Те посмеивались, отшучивались, побить городского за оскорбление не решались. Он звал их в город, работать на завод братьев Шориных. Тут что? Жизнь — дело фартовое. Нашел соболя — подработал, не нашел — соси зимой лапу. Мыть золото? А если лихой человек из винтовочки наповал уложит? А? Охотник, конечно, заработает на хлеб, на квас. Он и медведя свалит. А свинину ест лишь потому, что баба ведет его хозяйство. И в городе не рай, но все же веселей, шумней, сытей, нет комаров. А рабочих требуется много, купцы мастерские ставят и заводы строят, привезли анжинеров, бельгийцев. Во работа. И дома не хуже, а лучше здешних. «Мы себе лес берем только лиственничный, — хвастал он. — Мясо у нас четыре копейки фунт, а средний работяжка двадцать целковых в месяц отхватывает. Во! А кто не ленив — у того лошаденка, телега. У меня, к примеру, — хвастал он. — Я и груздочков насолю. С бабами в лес уедем, там и солю — три бочонка груздей, доверху, ежели их камнями прижать. Во! Я и огород вспашу — капуста у меня своя. Приезжайте, медведи, к нам в город, мы вас там и обстрижем и обломаем».

— Ты и, тово, обломаешь, ухорез, — отвечали мужики.

Говорил, вроде бы посмеиваясь, а мужики пугались непривычного и переглядывались. Ехать? В такую даль! Еще чего выдумал, варначина.

А кузнец слушал, слушал, и что-то померещилось ему в этом городе. Может, Семена звала даль, может, красивая девка. Может, сначала мужик хочет дорогу, а затем уже настоящую работу. А тут еще городская девка. Это тебе не деревенская телка — орать частушки поросячьим голосом да толкаться локтями. Разве знают в деревне настоящее обхождение? А эта девушка умная, цену себе знает. Если что сделаешь грубо, сейчас же одернет, сказав: «Милостивый государь, не распускайте лапы». Если она щелкает семечки, то плюет не на пол, а в ладошку. Совсем другой коленкор! С такой бы женой, мечталось парню, да ежели бы на завод, да зарабатывать, то зажили бы неплохо. И комаров нет, и зимних охот по белке, черт их подери…

Потом не раз вспоминала мать Марьи Семеновны, что обошлось у нее с кузнецом без разговоров, а переглядкой. Этим все и решилось. Уехали родичи, скучал кузнец в деревне до зимы, когда деревня — походом! — пошла белковать. Народ сюда пришел с Урала и перенес глупый уральский способ белкования. Обычно сибирские чалдоны, те охотились в одиночку, и на белку, и на соболя, даже на самого хозяина. Они ставили зимовье, и не одно, обхаживали тайгу вокруг, не мешая друг другу, и, случалось, добывали немало. Уральский шумный способ охоты по белке в Сибири практиковала, пожалуй, одна их деревня: отправлялись кагалом. Брали много саней, наваливали еды, выбирали старосту-белковщика. Избушки у них в лесу были не как у чалдонов, а топившиеся по-черному, дымные, тяжелые, нехорошие для сна. Но зато все издревле привычное, в чем и смак. Там жили, полуугорелые ночью, но ходили весь день по свежему воздуху, и отдыхивались. Они набивали белок, если везло, то на приличные деньги, оздоравливались, ходя по морозу (хотя и застуживались иные, случалось, насмерть).

В общем, это была шумная, веселая пора. И ни одной бабы! Хорошо!

Но на этот раз кузнец — их было трое братьев Герасимовых — старший, средний и младший, головастик, такой умный, что был прозван в деревне Двухголовым. Но этот еще мотал зелеными соплями и по белке не ходил. Так вот, когда старший и средний ушли подальше, и чужие выстрелы из малопулек с толстыми гранеными стволами перестали слышаться, остановились. Старший брат опустил ружье вниз стволом и поправил капсюль. Потом закинул винтовку за плечо.

— Ты чего, Семен? — спросил его средний.

Но старший брат молча переминался на широких лыжах, подбитых шкурками, снятыми с лосиных голяшек. Он задумался о кузне, в которой средний теперь будет не помощником, а полноправным хозяином. Его будут почитать и баловать односельчане, как до сих пор баловали Семена. Хорошо.

— Знаешь, где мы находимся? — спросил Семена брат.

— Чего ж мне не знать, — сказал тот. — Ежели на лыжах рвануть, завтра можно выйти на большак.

— Там ямщики?

— Ага, — сказал старший брат. — Ухожу я от вас. Из деревни не уходил, батю боялся, он крутой. А отсюда я ухожу.

— К девке той?

— Может, к той, а может, и нет. Но ухожу. Согласится, так на ней женюсь. Она чистая, ладная.

— Далеко идти.

— Ямщики ездят, — ответил старший. — Маманя деньжат мне прикопила, я ей давно открылся.

— Много? — спросил средний братан.

— Однако, много, — сказал старший. — Рублев триста. Ты бате ничего не говори, а то он в избе погром устроит.

— Слушай, — посоветовал средний. — Деньги ты спрячь подальше, а то отберут.

— Не маленький, чай. Вернетесь вы недельки через три, тогда батя и узнает. А я, как приеду, сразу отпишу, — сказал старший и побежал в лес, а обе их собаки, Рябчик и Стерва, заскулили ему вслед. А не рвались, не бежали. Выходит, разговор они понимали.

На белкованье пришлось сказать старшому, а потом и батя приступил к парню с вожжами. И средний брат рассказал подробности (не упоминая только деньги). Отец сплюнул и махнул рукой: ляд с ним, не пропадет. Он не боялся за старшего: в тайге не замерзнет, охотник. В городе такой ценен — зверь на железную работу. Но мучило среднего брата Петра, что, прощаясь, они не пожали друг другу руки. Конечно, не принято у них в деревне такое, а все же… Старшой только сказал:

— Что ж, братан, ишо авось встретимся.

— Встретимся, — сказал Петр.

И не ошибся, встретились, не дай Бог как.

Старшой приглашал не раз к себе в город, писал письма, но поехал младший, «двухголовый» Потап, а вернувшись, очень одобрил и Семена, и город. Ему там все нравилось. А Петр таки встретил старшего брата уже в тайге, в гражданскую войну. Так что обещание он свое сдержал, хотя и сам не знал об этом.

Семен вышел на дорогу и договорился с ямщиками. Всего за десять рублев его подкинули в город. Еще пятерку он проел в дороге: дорожились мужички в придорожных селах, рубли, как фершал зубы, рвали. Охнуть не успеешь, и нет целкаша. Но Семен был не прост и в дороге постился. В городе он живо отыскал своего будущего тестя, и тот поселил его у себя и устроил работать в депо на следующий же день. Можно бы и самому завести кузенку, но в депо, уверяли все, работать выгодней. Интересная работа, спокойная, уверенная, с паровозами. Семен женился, неторопливо, вдумчиво работая, поставил с тестем хороший дом — фундамент клали из лиственничных кряжей, на стены пошла сосна. Но оболонь Семен сострогал и клал налитую смолой сердцевину. На века ставил.

А тут пришла японская война, взяли Семена, угнали — вернулся с нее Семен, прихрамывая на правую раненую ногу. Только успокоились — революция 1905 года. Только стихло — придвинулась германская. А там началась Большая Революция — с шумом, с красными флагами, стрельбой. Но теперь Семен был совсем другим. Сразу видно: не зря работал на заводе, мучался на войне, читал книжки и ходил на тайные собрания большевиков.

Семен вернулся в город уверенным в себе коммунистом: другой формы власти он не признавал, хоть ты убей его. Только народная власть, а остальная пусть катится подальше. А катиться ей надо помочь. Чем Семен и занялся с великим усердием. И — началось! В конце концов Семен стал командиром, в черной коже с головы до пят и с громадным маузером в придачу. К нему имелся даже деревянный приклад, собираемый из кобуры. Тогда можно было стрелять почти как из винтовки.

Когда установилась советская власть в городах, Семен с отрядом красной гвардии ушел вылавливать колчаковцев в тайге, те уходили все дальше на север, вплоть до родной деревни. Там-то Семена и убили. Кто? Да свои, наверное. Но в снах Марьи Семеновны отец до сих пор был живым и ходил кожаным, с маузером. Он был усат, пах ружейной смазкой, махоркой, кожей. Словом, запах мужской, очень приятный. А еще пах отец опасностью, с которой постоянно встречался. Да и сам он был предельно опасен для белых, конечно. И не руки кузнеца, не страшный маузер, не таежный охотничий глаз, прищуренный и спокойный. Нет, эта опасность сидела в его голове: он был коммунистом, свирепым мечтателем о будущем. Потому-то и ушел в город, потому и женился на фабричной девчонке и стал коммунистом. Мать часто говорила о нем. Но рассказы бабки (она переехала в город после смерти деда) об отце Марье нравились больше. Что и понятно: бабка родила его. А тот старый мир стал переделывать на новый, с необычайным приложением энергии, с маузером в руке, в отряде красноармейцев, шумных, бородатых, крикливых, вооруженных.