Чтение онлайн

И Марья Семеновна поняла, что снимают движения рабочего. Для этого к каждой его руке прикреплены лампочки — к локтю, к плечам, к голове, к пояснице. Делается съемка его движений. Ясно: хотят выяснить, какие лишние движения делают те, что не могли выработать не только семьсот процентов, но и сто двадцать вытягивают с немалым трудом. Но зачем все эти сложности?

Когда-то и она, и рабочие просто работали во все лопатки и много чего наработали, многое сделали. «Кровь из носу!» — этот простейший метод позволил быстро поставить завод, давать хорошую выработку без камер, без лампочек. «Дураки! Уж и всыплю я Нифонту! — решила старуха. — Работать во все лопатки… Гм, это уже не современно. А что современно?»

Но с директором ругаться расхотелось. Во-первых, директорская дверь была так похожа на дверцы шкафов, что Марья Семеновна ошиблась и вошла в шкаф. Выругалась, захлопнула его. Стукнула палкой об пол, заметив, что секретарша улыбается. Отыскала дверь и вошла.

Директора она застала в самом веселом расположении духа. Сидя за столом, он рассматривал мотки черных негативов, на которых змеились белые линии. Одни клубились, другие были растянуты. На одних снимках клубок был чрезвычайно запутан, а на других от этого клубка как бы оставалось всего несколько ниточек — туда-сюда, вверх-вниз, и кончено.

Увидев Марью Семеновну, директор вскочил из-за стола и даже руку ей поцеловал. «Лохматый образовался, — сердито подумала старуха. — А все равно ты деревенский».

Директор сделал печальную мину, спросил:

— Как там?

— Неясно.

— Ага, — сказал он и предложил чаю.

— Не откажусь.

Он нажал кнопку три раза и еще один, и через десять минут секретарь внесла чайник, два стакана и горку сухарей. Ржаных, присыпанных солью. Нифонт налил стакан Марье Семеновне, придвинул тарелку с сухарями. Потер руки и сказал:

— Поздравьте, я его раскусил.

— Кого?

— «Семьсот процентов»! Наконец-то я с этим разделаюсь. Вот снимки.

— И сейчас его снимают.

— И те мне пригодятся.

Снимков на самом деле было много, целая гора.

— Так вот почему ты на него навесил лампочки, — сказала Марья Семеновна. — Поняла: его движения контролируешь.

— Именно! Это мне все и открыло, еще кое-что. И вообще я его раскусил и понимаю, почему он дает полторы тысячи процентов. И другое ясно. Можете представить, реакция у него! Проверял сам. Загадывали ему цифры, подкидывали монетки. Так вот, реакция у него быстрей, чем у меня, раз в пять. Ей-богу. Смотрите, — он сгреб и поднял снимки. — Вот это запись движений Максимова, Петрова, а вот — «Семьсот процентов». Любуйтесь! — он высыпал снимки на стол. — У тех каша, они, работая, дергают руками, ногами, плечами, головой. Ишь, какие они мне клубки накрутили. Суетятся! А он? Раз, два, три — и готово. Ни одного движения впустую! Ладно, будем считать, что он делает только в два раза меньше движений при обработке той же детали, а не в четыре. Я щедр… Беру следующее: его приспособления, надо сказать, довольно простые. Еще резцы затачивает по-своему, приходит раньше и точит, но это применяют и другие. Но у него особая точка! Еще замер на ходу, он подсвечивает лампочкой на экран, и готово. Короче, приспособления, взятые вместе, тоже удваивают производительность, то есть уже учетверяют. Да еще быстрота реакции. Помножьте-ка на пять! А? Как вы подсчитаете его производительность, Марь Семенна? Два плюс два плюс два-шесть норм? Да? Вот и я раньше так считал, в этом ошибка. Я его даже возненавидел, думаю, хитрит или издевается надо мной. Работяги, они все насмешники, я их знаю. Оказалось, моя ошибка, математическая. Нужно было не плюсовать цифры, а возводить в степень. Что ближе к истине, но не вся истина. Так вот, он не использует свои возможности. Такое открытие я сделал. И теперь думаю: черт с ним, пусть зарабатывает в два раза больше меня, не имея сотой доли моей ответственности. Согласен! А почему? Да он же не использует и половины своих возможностей. Так что, Марь Семенна, мы с ним помирились. Я озабочен другими. Вот, меня пилили, на партсобраниях пробирали, что я де пересолил, его увольнения потребовал. Согласен! И надо было говорить вам в обкоме: директор-зажимщик. Все же нехорошо это с вашей стороны, я же ваш выученик. У меня ваша хватка, перенял. Вспомните, как вы брались за все — железно! А человек пятнадцать норм дает, другой же, рядом, — полторы. У меня двухсот человек по основным профессиям не хватает! Думаю: ежели бы ты, паршивец, помог всем хотя бы удвоить производительность, у меня бы этот разрыв сократился частично. Мне что навязывали: де опасаюсь, что с этими двумястами процентами инфаркт наживу, от болезни спасаюсь. Неверно. Ненависть у меня к нему была идейная. Теперь мне плевать, что он зарабатывает, как академик, он мог бы зарабатывать как два академика, такие его возможности. Плевать, что работяги смеются надо мной. Зато эти снимочки я пущу в дело, курсы, курсы, повышение квалификации. Теперь я всех обследую, до единого! Теперь моя задача простая: натянуть у станочников двадцать рабочих мест. Если бы удалось! Ах! Господи, мы задымим из всех труб! Ой, простите, я все о своем, о внуке-то не расспросил. Как он? Вам надо помочь? Может, мне позвонить куда-нибудь, связаться с министром? Посодействовать, палату выбить?

— Врачи все сделали, спасибо.

— А что еще нужно?

— Кур мне нужно, — сказала Марья Семеновна.

— То есть как? — удивился директор, ожидавший иного. — Ах, да, диета. Ладно, куры будут. По курице в день у шефов совхозных изымать сможем. Это устраивает?… Вот и отлично. Я позвоню в сельсовет, и мой шофер станет возить этих кур. Вы только денег ему не давайте, он любитель. Особенно же, каналья, обожает югославский золотой вермут. Прошу: ни рубля ему, ни рюмки. А то он меня в конце концов гробанет, ха-ха-ха… А еще такая мечта, — говорил директор. — Производство-то у нас каверзное. Если бы гнали серию, было легче. А то единичные экземпляры. Литейные машины. Сколько их надо стране? Единицы. А если осмотреть путь, который мы прошли от изначальных образцов чешских машин прошлых годов до того, что сейчас делаем? Какой шажище! А с другой стороны, вопрос с двумястами рабочими. Что делать? Как людей добывать? Чем заманить? Думаем стадион для молодежи сгоношить, но горисполком выделяет совсем не то место, что просим. Опять накладка. А так — все заводы маются от нехватки рабочих рук, и наш — не последний. Я прикидывал, мелкая серия бьет. Ну, хорошо, на заводе мы делаем машины для литья из алюминия. А ежели формы делать из вольфрама, они пойдут и для точного литья из стали, что нам самим нужно. Сейчас у нас электроника, реле, черт, дьявол. Но — малая серия, единичное изделие. Так вот, мечтаю я о машине, которая бы, сунь ей задание, эту форму из чего-нибудь сыпучего силовыми линиями бы собрала. Можете представить: машина сама создает форму для литья! Ты заказал, она создала форму, отлила и сменила ее на другую, из того же сыпучего, а литье чтобы точное, стальное. Тогда бы мне этих двухсот рабочих не было нужно, тогда нехватки рабочих вообще бы не было. А? И в цеху благодать.

— Ты, Нифонт, мечтатель, — сказала Марья Семеновна.

— Вот, сейчас молодежь в литейный не заманишь. И правда, зайду, так самому страшно, словно после атомной бомбардировки. Прилипло ко мне это выражение: «атомная бомбардировка». Из обкома приедут — пилят, в райкоме снова строгают: почему не оборудуешь литейку как следует? А средства? Я им говорю, что металла нам нужно мало. Быть может, придумают металловоз и станут возить литье с комбината. Так, поди, дождись. Ах, Марь Семенна! Нашелся бы человек, который смог ее, такую машину, придумать. К ученым обращался — смеются. Эдисона мне нужно, русского Эдисона. Этот бы решил проблему. Ученые что, они находят факты, разрабатывают теорию. Но суметь факт запрячь, чтобы он повез… Ученые. Я и сам ученый, кандидат, экономист. А двухсот человек в цеху не хватает, их чем заменю? Изобретателя мне надо, гениального, Марь Семенна. Вы мечтали о таком заводе, который сейчас, а я мечтаю о другом. Чтобы без дыма и вони, без…

— Биологический, что ли? — сухо спросила Марья Семеновна.

Но зазвонил телефон, и директор снял трубку. И даже борода его взъерошилась.

— Что? Максимову «Волгу»? О, черт, пусть идет к Николаевичу или увольняется к чертовой матери. Где я ему возьму, разнарядки нам нету, план завалили. Что? Что? Повтори!..

Старуха тихонько вышла и закрыла дверь, за которой бушевал зычный Нифонт.

Когда Марья Семеновна стала директором, любимым ее цехом был литейный. Другие цеха лишь заканчивали дело, обрабатывая изделие, а вот литейный — этот всему начало. Там происходят интереснейшие процессы: превращение камня в металл, из которого делается все остальное. В печах бушует жидкий огонь, женятся элементы — один на другом — чтобы стать тяжелыми, сверкающими, прочными слитками, помогать человеку в его нелегкой жизни. Не добровольно, конечно, и металл надо покорять. Старуха любила цех, удушливый запах плавок, графитовый дождь, бегающие то красные, то зеленые струйки дыма, брызги расплавленного металла, от которого больно глазам. Но если смотреть на него сквозь синее стекло, то все представлялось медленно текущей массой. И в ее воображении (а Марья Семеновна не была лишена его) работа цеха перекликалась с вулканами, с горящей на войне землей.

И другое интересовало ее: литейный этот цех всегда был самым дырявым в смысле кадров, неустойчивым, в него с неудовольствием шла молодежь, обычно деревенская. Зато вырастали люди. Как и в литейных цехах других заводов города… Кстати, начальника цеха она давно не видела. Теперь, увидев Ивченко, закричала:

— Юрка!

И взмахнула тростью. Он обернулся, громадный, очкастый, с покатым лбом, облысевший как-то странно, клином, от лба к затылку. И седел он отчего-то клочками.

— Марь Семенна! — обрадовался тот. — И вы тоже варить металл захотели? — басом кричал он сквозь грохот механизмов. Но прогрохотали вагонетки, разделив их, скрыв Юрия.

Последний раз она видела его несколько лет назад. С тех пор (она схватила это дальнозоркими глазами) он и похудел, и постарел, в его лице выделился нос и лоб, а само лицо сжалось, уходило в бороду. Становилось малозаметным, только очки поблескивали. А их он добыл просто громадные.

Справа прошли вагонетки, уже обратно. Юрий все оглядывался, ища ее, и она поняла, что он забыл место, откуда она звала. «Запарился! Да я еще пришла мешать. Но куда же я пойду? Никому нет дела до меня, у всех — свое! Только Петр лицом ко мне». Она перебралась через пути и подошла, тронула руку Юрия.

— Ты занимайся, а я посмотрю.

И здесь, среди суматохи, грохота, пыхавшей жары, ей полегчало.

— По старой памяти, Марь Семенна? — спросил Юрий, заглядывая в лицо старухи озабоченно и внимательно.

— Не обращай внимания, здесь уголочек тихий.

Начцеха закричал на кого-то и, махая рукой, убежал. А старуха, не торопясь, стала рассматривать цех (полыхнуло, просыпался графитовый дождь). Маленький и родной цех, не такой уж он механизированный, как на новых заводах, которые она не раз посещала. И все же родной и понятный. И хорошо, что все так трещит и брызжет… Вот, начали выдачу металла. Она глядела на пышущую жаром печь, в недрах которой сейчас, наконец, сварился металл. Конечно, сейчас бы взглянуть на конверторы, но и здесь хорошо. Витька Кошкин, известный скандалист в послерабочее время, стоял у будки с приборами. Он только что сделал перекидку газа. Резкий звонок — предупреждение рабочим. Сейчас из-под заслонок будут рваться языки пламени, взбудораженные плавящейся сталью, их нужно опасаться. Вот рванулись! Вздрогнуло что-то в душе. Сейчас будет хорошо, момент ясности, когда в цехе можно увидеть самый малый болт. Вот оно! На мгновение цех осветился таким ослепительным светом, что Марья Семеновна увидела даже капли пота на своих руках, опиравшихся на трость. Вот и отошло, вот и снова уверенность, что все будет хорошо. Даже если и случится самое плохое. Снова прибежал Ивченко, топтался около, покашливал возбужденно. «Он понимает, что случилось со мной», — решила Марья Семеновна.

— Как идет плавка? — спросила она.

— Сталь закипела, сейчас мы ее выльем. Наденьте-ка мои очки да посмотрите на сталь.

Да, это хорошая мысль, когда-то она любила смотреть.

— А ты?

— Я ношу запасные.

— Да, ты всегда был очень запасливый человек.

Ивченко промолчал. Они сквозь синее стекло наблюдали, как мечется пламя над тестообразной массой, которая лениво бурлит. Металл то и дело бросал вверх упругие, короткие, яркие столбики. И старухе отрешенно думалось, что и на солнце тоже есть столбики, в миллионы километров высотой, что в печь людьми засунуто не солнце, нет, а все же нечто родственное ему по плоти — огонь. Ее огонь, ведь она ставила здесь эти печи.