Чтение онлайн

Феноменальные сто дней правления Наполеона являются великим и неповторимым эпизодом истории тоже исключительно благодаря одержимости одного человека: ему легче было погибнуть на поле брани, захватив с собой тысячу солдат, очарованных обаянием и мастерски нарисованными перспективами, чем пользоваться спокойной роскошью предоставленного острова Эльбы. Тишина и покой для Наполеона были сродни смерти. И неумолимый непобежденный дух фанатика вновь сломал стереотипы, приблизившись к французскому берегу: сильные не решались использовать против него свою мощь, а колеблющиеся тотчас переходили на его сторону. Поступки Наполеона, такие как высадка на юге Франции с тысячей солдат, выходили за грань нормального. Но и это было на руку Наполеону: он потрясал противников психологической атакой и одновременно вписывал свое имя в анналы истории. Нельзя, правда, сказать, что Наполеон действовал как безумный. Напротив, зная, что многие связывают его возвращение к власти с началом новых изнурительных войн, Наполеон неожиданно провозгласил, что собирается «дать людям свободу внутри Франции и мир извне». Это позволило сразу же получить огромные массы сторонников и вернуть личные симпатии.

И даже кровавое Ватерлоо, положившее конец уникальной эпохе Наполеона, не перевернуло его представления о мироздании. Как всякое живое существо, идентифицирующее себя, Наполеон боролся за то, чтобы быть первым и лучшим. Он боролся за новую реальность для себя, не считаясь с болью всего остального мира. Он жаждал счастья для одного себя, пытаясь выстроить его на костях своих солдат. Несметное количество раз он и сам рисковал ради своего счастья, но ему всегда было наплевать на весь остальной мир. Удивительная отличительная черта любого победителя, вызывающая, как цепная реакция, неизменную горькую расплату. Для самого Наполеона мучительная расплата выражалась в осознании крушения всех надежд и смерти в одиночестве и забвении. Хотя он, безусловно, знал, что оставил свое имя в истории.

Он любил себя неистовой любовью, как и подобает гению, еще при жизни причислил себя к безусловным талантам, жизнь которых начинается после физической смерти. «Как? Великий человек? Я всегда вижу лишь актера, разыгрывающего свой собственный идеал!» – это восклицание Фридриха Ницше подходит более всего к Наполеону Бонапарту.

Когда Фромму было чуть больше тридцати, он всерьез задумался над проведением достаточно жесткой ревизии психоанализа и развитием его до новой, практически самостоятельной ветви, где базовые понятия должны определенно расходиться с фрейдовскими. Если Фрейд поставил во главу угла развитие либидо и внутренние сексуальные переживания человека, то Фромм усмотрел в обществе и в социальном окружении человека, а не в нем самом главную причину воздействия на характер и на его психическое здоровье. После длительных исследований всего спектра психоаналитических, философских и социологических направлений Фромм был твердо уверен в необходимости видоизменить теорию о приоритете либидо и сексуального мира Фрейда. Пытаясь развить и внедрить несколько иную теорию, по сути являющуюся вызовом психоаналитическому миру. Любопытно, но Фромм при этом даже не имел медицинского образования. «Я считаю человека существом прежде всего общественным и не думаю, подобно Фрейду, будто он прежде всего самодостаточен и только во вторую очередь нуждается в других, чтобы удовлетворять свои инстинктивные потребности» – так определил он свою позицию, едва перешагнув тридцатилетний возраст. Главное, что он сумел сделать в период своего исследовательского становления, – четко сформулировать задачу, которую намеревался выполнить. Безусловно, речь не идет о том, что ученый видел конечную цель, скорее он нащупал направление, которое было новым, интересным и достаточно противоречивым. Что касается воли, тут молодой искатель истины был полностью уверен, что доведет начатое до конца. Практически, с этого момента волевое рациональное начало окончательно берет верх во всей деятельности Эриха Фромма: все, что он сделает в будущем, станет результатом реализации достаточно четко обозначенной последовательной стратегии.

Благодаря чрезвычайно избирательному окружению (что является одним из наиболее важных отличительных качеств сосредоточенных и ориентированных на успех людей) Фромм получил приглашение работать в Соединенных Штатах. Среди прочего, следствием этого стала возможность продолжать серии на редкость смелых исследований и публикаций, а также открытое выдвижение собственной психоаналитической теории. Именно к тридцати двум-тридцати трем годам Эрих Фромм созрел для формулировки одной из собственных идей (в США он переехал в тридцать три), заключавшейся в совмещении социологии и психоанализа. В это время он окончательно отказался от фрейдовской теории, в которой либидо занимает центральное место. Это случилось тогда, когда исследователь основательно проникся мыслью, что этическое лечение и совершенствование человека возможно лишь при условии изменения общественного сознания и общественного уклада в целом. Он считал человеческий индивидуум слишком локальным и слишком зависимым элементом общества, чтобы верить в его самодостаточность. В связи с этим Фромм решился осознанно и публично отвергнуть многие предшествующие авторитетные учения, чтобы расчистить дорогу собственному учению, которое еще предстояло доказать, отстоять и внести в научный мир, как знамя, с которым революция врывается в оцепеневший город. Учению, которое должно было основываться на иных, скрытых ценностях, позволяющих, по убеждению Фромма, «обеспечить процесс рождения самого себя».

Приехав в Америку, Фромм как профессор-психоаналитик был практически неизвестен не только широким кругам, но и большинству исследователей. Да и достижения его не носили глобального характера, хотя как раз в этот период он начал мыслить поистине революционными категориями. Его смелое объединение психологии и социологии являлось абсолютно новым направлением и нашло поддержку не только в студенческой аудитории, но и с воодушевлением было воспринято рядом ученых. Он полностью сосредоточился на этой идее, стараясь развить и распространить ее по миру. Фромм прекрасно осознавал, что просто поддержки части окружения будет слишком мало для принятия его взглядов и распространения своего влияния. Для зарождения зерен в широких массах должны предприниматься активные действия по широкому фронту, среди которых первые роли должны отводиться публикации книг и статей, написанных в популярном, адаптированном для понимания большинством стиле. А также живому общению с теми, кто в будущем будет формировать мнение: с коллегами-учеными, с исследователями академических структур и, наконец, со студенчеством. Как истинный трудоголик, одержимый неодолимым стремлением достичь если не невозможного, то ощутимо высоких результатов, Фромм взялся за работу сразу в нескольких плоскостях, так или иначе соприкасающихся с его идеей. Конечно, такой подход стал возможен лишь в силу того, что он не мыслил свою собственную жизнь без всеобъемлющей творческой активности и был, прежде всего, сам насквозь пропитан духом новой теории, которая, как ему казалось, должна помочь человечеству выбраться из тупика цивилизации.

Продвижение идеи Фромма на американском континенте началось с Института социальных исследований в Нью-Йорке. Но этот форум ученых-психоаналитиков оказался лишь первичной базой для формирования нового статуса. Как только критика Фроммом фрейдовских идей стала резко выделять его из институтского коллектива, ему пришлось уйти из учебного заведения. Впрочем, этот институт и другие академические школы Фромм оставлял без особого сожаления, поскольку был уверен в том, что под развитие сильно действующей идеи всегда можно создать общественную трибуну. Потому что первична идея, а институты, звания и должности могут служить лишь декоративным обрамлением. Хотя он придавал важность блестящей упаковке, которой можно привлечь внимание к той или иной идее, Фромм никогда не переоценивал ее роль и потому никогда не шел на сделку с собственными убеждениями. Все, что мешало развитию его идеи, должно было либо немедленно устраняться, либо переставать существовать для него. То есть вытесняться из сознания. Фромм удивительно ловко обходился со своими раздражителями. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что он был абсолютно невозмутим после различных потерь. Но уверенность в себе и высокий уровень самообладания позволяли очень скоро справляться с душевными переживаниями. После Института социальных исследований было Нью-Йоркское психоаналитическое общество, потом Американский институт психоанализа, затем Институт имени Уильяма Э. Уайта и т. д. Неважно, как это называлось; важно, как эти вывески каждый из участников предприятия мог использовать для развития своих идей и продвижения их в массовое сознание. Будем откровенны, Фромм оказался одним из наиболее преуспевающих представителей когорты американских исследователей глубин психоанализа. К примеру, создавая Американский институт психоанализа и не будучи медиком, он мог претендовать лишь на «почетное членство», но поставил свое участие в предприятии в зависимость от признания себя обучающим и контролирующим аналитиком. И сумел навязать свои условия. Впрочем, очень скоро благодаря своей откровенной неординарности Фромм вновь оказался у нового рубежа: его первая книга «Бегство от свободы» неожиданно сделала исследователя удивительно популярным среди студентов и специалистов. И хотя для ухода в поисках нового статуса были и личные мотивы (например, разрыв близких отношений с Карен Хорни, одной из основных фигур института), уже в то время Фромм осознал необходимость создания собственного предприятия-форума, в котором не было бы ограничительных линий для внедрения разработанных установок.

Именно поэтому Институт имени Уильяма Э. Уайта Фромм возглавил сам. Хотя это не было самоцелью, нужна была лишь более или менее универсальная крыша для содействия идентификации имени ученого. А позже, заботясь в том числе о дальнейшем распространении своих научных взглядов и харизматического влияния, Фромм двадцать пять лет прожил в Мексике, впрочем, почти беспрерывно курсируя между Мексикой и Америкой. При этом очень важное замечание по этому поводу сделал Райнер Функ: если в Мексике ученый позиционировал себя как психоаналитик и социопсихолог, то в США – как социальный критик и социальный политик. То есть он использовал для развития возможности воздействия, с одной стороны, разные статусы и, соответственно, разные аудитории, а с другой – постиндустриальное американское общество с более развитой информационной сетью воспринималось Фроммом как основная арена сражения. И с целью продвижения своих идей, и с целью «лечения» самого общества.

Окончательно проникшись убеждением о наличии у современного общества серьезной болезни, Фромм начал тщательно изучать коллективное подсознательное, пытаясь определить пути к гармонии и способности каждой личности стать плодотворной и творящей. Именно с публикаций первых книг, со смелых публичных выступлений в студенческой и преподавательской среде начались его первые шаги к успеху и признанию. Он преимущественно говорил то, что большинство коллег говорить не решалось, поскольку общественный резонанс неминуемо оставил бы отпечаток на карьере и положении. Подобно многим ученым-первооткрывателям новых направлений, Фромм использовал все возможные методы для того, чтобы стать заметным и узнаваемым, а также для того, чтобы приобщить к своему психосоциологическому учению как можно больше людей. Стоит заметить, что Фромм не собирался витать в облаках, замкнувшись в пределах собственного, созданного в воображении утопического мира, как нередко делали философы до него. А неожиданно открыв для себя Маркса – в той части, где он возвышает роль индивидуума в истории, – он тотчас использовал идеи великого коммуниста для развития собственной интерпретации психоанализа.

По всей видимости, поиски новых величин в создаваемом базисе социального психоанализа и привели Фромма к определению такого понятия, как общественный характер. Действительно, трудно переоценить значение предостережения исследователя относительно двусмысленной функции общественного характера, который при изменении условий существования общества начинает выполнять не стабилизирующую, а дезинтегрирующую и подрывающую социальную систему функцию. И поскольку, утверждает Фромм, поведение отдельного человека определяется целым рядом факторов, среди которых способ контакта с окружающим миром, приобретение вещей и отношения с людьми, социальная составляющая заметно влияет на направления потоков человеческой энергии. Именно отсюда, из формулировки общественного характера вытекает основной тезис, оставленный Фроммом в наследство нездоровому человечеству в качестве лечебной сыворотки. Изучая направленности человеческого характера в процессе социализации, Фромм сформулировал одну из наиболее опасных из непродуктивных ориентаций для будущего человечества – «рыночную ориентацию». Рыночный характер, по Фромму, предусматривает появление повсеместно «человека-товара» – на фоне отсутствия развития своих психических и духовных сил. Что ведет к потере идентичности и самоуважения, искореняет идеи творчества, свободы и продуктивности. Это одно из наиболее важных открытий Фромма, запечатленных в ряде книг и статей. Впрочем, его граница остается весьма размытой и требует особо тонкого восприятия от каждого, кто намерен стать успешным.

Ведь и сам Фромм в какой-то степени спешил представить себя как символ. А значит, и как некий, весьма ценный, хоть и духовный товар. Действительно, что касается вопросов презентации себя как исследователя и проповедника, Фромм всегда был весьма удачливым ваятелем собственного монумента. Может быть, потому, что он был прежде всего практиком, ориентированным на эмпирический опыт. Порой он даже стоически боролся за собственное формальное положение, хотя в действительности никогда не относился к нему слишком серьезно. В течение всей жизни Фромма прослеживается очень характерная черта: он всегда без колебаний оставлял в прошлом инструмент воздействия на массы, который либо начинал устаревать, либо становился сомнительным, либо переставал работать не на его имя. Так было с некоторыми наставниками, например Рабинковым. Так получилось с его собственной женой, достаточно неординарной женщиной, благодаря которой он вообще приблизился к психоанализу. Так в конце концов вышло с Институтом социальных исследований, который Фромм оставил, как только осознал, что его идея должна создать судьбоносное течение, а не послужить развитию ранее открытых направлений. Стоит признать, что, будучи совершенно равнодушным к материальным ценностям, Фромм становился изощренным умельцем, когда дело касалось создания и развития мифа о себе как о мессии для современного общества. Иначе и не могло быть: путь гения – это не только сами достижения и адаптация формулировок к сознанию современников, это еще и принудительное приобщение мира к новым догмам. Чтобы губка была пропитана влагой, недостаточно разлить воду. Искусство приобщения к себе не менее важно, чем искусство производить на свет сами идеи. И в каждом случае рождения гениальной личности и талантливого созидателя мы, тем не менее, наблюдаем развитие очень обостренного восприятия, не позволяющего победителю превратиться в общественный товар, о котором нас так настойчиво предупреждал Эрих Фромм.