Чтение онлайн

— Я не могу уехать и бросить тебя одну в такую минуту, только лишь потому, что Вади вдруг захотелось меня увидеть.

— Если ты боишься, что со мной что-то случится в твое отсутствие, то я тебе обещаю, все будет в порядке, — ответила Паула, смеясь, как смеялась всегда, когда говорила о важном. — Будь уверен, я не умру, пока не узнаю, как прошла твоя встреча с Вади.

Наш сын Аарон не решился спорить с матерью, но мне он от души высказал свое недовольство по поводу моей поездки в Иорданию.

— Так значит, ты уезжаешь, оставив маму в больнице? А если с тобой там что-нибудь случится?

— Уверяю тебя, ничего со мной не случится. В конце концов, многие израильтяне ездят в Петру на экскурсию, так почему я не могу поехать?

И тогда Аарон сказал нечто такое, что причинило мне настоящую боль.

— Ты считаешь, арабам можно доверять? Или ты забыл Юваля и Гедеона?

Вот тут он ошибался. Именно потому, что я не мог забыть о своих погибших сыновьях, я решил, что должен поехать. Моя внучка Ханна заказала мне номер в отеле «Интерконтиненталь».

— Это самый безопасный отель, там останавливаются все дипломаты, — заверила она меня.

Но этим она не ограничилась. Она решила сопровождать меня в Иорданию, прекрасно зная, что ее отец, мой сын Аарон, этого не одобрит.

— Дедушка уже совсем старенький, нужно, чтобы кто-то за ним ухаживал, — сказала она. — Поэтому я еду с ним.

Я с нетерпением ждал Вади в вестибюле отеля «Интерконтиненталь». Вади заверил меня, что прибудет к пяти часам, а было уже десять минут шестого. Я еще не видел его, когда вдруг ощутил его присутствие — сам не знаю, каким образом. Внезапно я увидел старика, стоявщего около охранников, он показывал им содержимое своих карманов. Сигары, зажигалка и четки. Наши взгляды встретились, и я бросился ему навстречу. Когда мы приблизились друг к другу на расстояние ладони, то все еще сомневались, как надлежит себя вести. Я протянул ему руку, и он пожал ее; но затем мы обнялись так крепко, что из глаз брызнули слезы.

Мы устроились в укромном уголке и говорили и говорили, многие часы. Рассказывали друг другу о своей жизни, оплакивали потерю сыновей, вспоминали детство.

— Спасибо, что ты пытался найти Элоису и нашел мою дочь, — сказал он.

— Знаешь что? Я никак не могу понять, как ты влюбился в другую женщину после Анисы... И как Аниса тебя простила?

— Она понимала, что все равно не сможет меня удержать, — ответил Вади. — Я полюбил Элоису с первого взгляда, и понял, что она тоже. Ради нашей любви я готов был снести любые преграды, хотя, не скрою, я очень страдал, зная, что причиняю боль Анисе. Я не стал ее обманывать, признался ей во всем и предоставил самой принимать решение. Она предпочла остаться со мной, но я не мог обещать, что останусь с ней навсегда. Я хотел, чтобы Элоиса была счастлива, и хотя она готова была смириться и принять все как есть, меня это не устраивало. Я бы предпочел, чтобы Аниса подала на развод, но она не хотела, а мне не хватало мужества уйти от нее. У нас было четверо детей, и троих из них мы потеряли. Да, трое наших сыновей стали бойцами, и двое из них погибли на войне с Израилем, а третий — в одной из стычек с иорданскими войсками, к величайшему моему горю, ты ведь знаешь, что наша семья всегда была предана хашимитам.

Он говорил об Элоисе с такой страстью, что, казалось, в эти минуты он видит ее перед собой. А еще он рассказал, что все-таки смог кое-что узнать о своей дочери.

— Не было ни единого дня, чтобы я не вспоминал о дочке Элоисы, но я считаю, что ее дед и бабушка правы. Я действительно мало что могу ей предложить и вряд ли имею право вторгаться в ее жизнь.

После моей поездки в Мадрид, когда я передал добытые сведения брату Августину, Вади попытался разузнать, как протекает жизнь этой девочки, Марии де лос Анхелес де тодос Сантос, как ее нарекли при крещении.

Его отец, дядья, кузены и трое сыновей погибли, сражаясь против Израиля. Я же потерял в этой войне мать, кузину Ясмин, Михаила, двух сыновей... Но мы вспоминали о погибших близких не с упреком, а с осознанием того, как важен для них мир между нами.

Раздел Палестины на два государства действительно был единственным возможным решением; теперь мы оба это понимали. Но при этом Вади сказал мне и другое:

— Поистине трагическая ирония судьбы: нам приходится унижаться перед ворами, чтобы всего лишь получить надежду когда-нибудь вернуться в собственный дом. Потому что, как ни крути, а вы — именно воры, пробрались ночью, чтобы ворваться в наши дома и выгнать нас на улицу, а теперь еще и кричите на весь мир, что мы должны вести с вами переговоры и принимать все ваши требования, если хотим, чтобы нам выделили уголок на земле, которая и так всегда принадлежала нам. И знаешь, Изекииль, что я тебе скажу? Если вы не пойдете нам навстречу, если не признаете наконец, что Палестина должна возродиться, вы ее потеряете — рано или поздно, но потеряете. А знаешь, почему? Потому что никакое оружие, даже самое мощное, не сможет сломить нашего духа, преодолеть нашей решимости восстановить свою страну, ведь каждый камень, брошенный кем-то из наших детей, делает вас слабее. Среди вас больше нет героев, подобных библейскому Давиду, вы остались в одиночестве, и никакие ваши страдания в далеком прошлом не могут оправдать тех страданий, которые вы причиняете нам сейчас. А самое главное, вы уже потеряли свою душу.

Я молча слушал его упреки. А что я мог сделать? Не спорить же с человеком, который потерял все, что имел, и теперь не может даже поплакать над могилами своих близких: судьба лишила его даже этого. К тому же, слушая его, я невольно чувствовал себя виноватым.

Уже совсем стемнело, когда мы с Вади расстались, примирившись, наконец, с друг другом. Мы не рассчитывали снова увидеться: ведь мы были уже немолоды и не могли знать, что случиться завтра. Но после этой встречи он время от времени мне звонит, а иногда звоню ему я. Наши разговоры обычно бывают недолгими и не слишком содержательными, но это настоящее утешение для нас обоих — услышать голос друга.

Когда я рассказал жене о своей встрече с Вади, мне вдруг стало стыдно, что я, участник четырех войн, постыдно проиграл самое важное на свете сражение: не смог отстоять мир.

Мариан не шевелилась, и Изекииль понял, что она едва сдерживает слезы.

— И на этом кончается ваша история, да? — спросила она.

— Вы же сами прекрасно знаете, что на этом история не закончена, — улыбнулся старик. — Разумеется, нет. Разве вы не хотите узнать, что случилось с дочерью Вади?

— Нет... — ответила она чуть дрогнувшим голосом. — Думаю, это не так и важно.

— Эта девочка выросла, так и не узнав, кто ее отец. Дед и бабушка хранили тайну до самого конца. Однако ее дед перед смертью написал письмо, в котором рассказал, кто был отцом внучки. Когда она узнала правду, это стало настоящим шоком. Вдруг оказалось, что до сих пор она жила в мире лжи. Поначалу она не поверила собственным ушам — эта милая девочка, которая всегда вращалась в высшем мадридском обществе, училась в дорогих школах, потом окончила университет и уже почти получила степень магистра. И вот эта девочка начала собственное расследование, желая обрести свою потерянную, как она считала, личность. Она так и не решилась отправиться в Амман на поиски отца, а вместо этого принялась ходить кругами. Прежде всего, она приложила все мыслимые усилия, чтобы познакомиться с палестинскими детьми — девочками и мальчиками, которые учатся в Испании. Но этого ей оказалось мало, и вот в один прекрасный день она отправилась в Рамаллу. Там она познакомилась с неким молодым человеком и... Влюбилась в него? Может, и так, а возможно, решила, что сможет полюбить его в будущем. В любом случае, она посчитала это лучшим способом хоть немного приблизиться к человеку, о существовании которого еще недавно даже не подозревала. Они поженились, и у них родился сын. Однако брак не продлился долго. Она так и не смогла привыкнуть к жизни в Рамалле, не смогла освоиться в обществе, где все было ей чуждо. Тем не менее, она продолжала искать отца — человека, о котором она не знала ничего, кроме имени и того, что он жил в Аммане, в лагере для беженцев. Отца, которого она горько упрекала за то, что он оказался недостаточно настойчив, чтобы забрать ее к себе, принеся эту жертву ради ее благополучия.

И вот она уехала из Рамаллы и вернулась в Мадрид, забрав с собой сына. Отец мальчика поначалу не возражал, однако, едва сыну исполнилось двенадцать, предъявил на него права. Он заявил, что мальчик должен перейти под опеку отца. Она ничего не смогла поделать, закон был на стороне того, кто считался ее мужем; таким образом, отец забрал мальчика, а ей было позволено лишь навещать его время от времени, и после каждой встречи все сильнее становилась горечь новой разлуки.

Ее не было в Рамалле в тот день, когда погиб ее сын. Тогда как раз началась то ли вторая, то ли третья Интифада — я уже не помню, и этот мальчик вместе с другими детьми стал бросаться камнями в солдат, охранявших группу колонистов, которые строили новый поселок. Дети бросали камни изо всей силы; солдаты разозлились и открыли огонь. Пуля оборвала жизнь одного из детей; это был ее сын. Когда она приехала в Рамаллу, то узнала, что сына уже похоронили. С тех пор она не перестает его оплакивать.

Дочь Вади так и не смогла простить ни своего отца, ни деда с бабушкой, которые скрыли от нее правду, ни своего мужа, который отнял у нее сына, ни Израиль — просто за то, что он существует.

Она так и не научилась прощать, как не научилась никого жалеть, кроме себя. Долгие годы она жила в тоске и с болью, и даже новый брак не помог смириться с потерей сына. Она одержима лишь одной мечтой — мечтой о мести; это стремление оказалось сильнее, чем все остальные чувства, даже воля к жизни. Несколько месяцев назад она встретилась наконец со своим отцом. После стольких лет она наконец на это решилась.