Чтение онлайн

— А ты Ирина, ты счастлива?

Он тут же пожалел, что задал этот вопрос. Не стоило затевать разговор, который всколыхнет чувства.

Ирина улыбнулась так радостно, что Самуэль удивился. Ее трудно было назвать веселой, чаще она молчала и не слишком часто смеялась.

— Счастлива ли я? Ну конечно, я счастлива! Что ждало меня в нашей любимой России? Я бы окончила свои дни в застенках охранки — лишь потому, что была знакома с Юрием. А что касается будущего... Может ли девушка вроде меня желать себе лучшей судьбы? Да, я здесь счастлива. Я люблю цветы, и мне нравится составлять букеты, особенно для невест. Я выбираю для них самые красивые розы, дополняю их зелеными ветками. Я чувствую себя свободной, я не обязана ни перед кем отчитываться, к тому же у меня есть Мари и Михаил.

— А твои родители?

— Они умерли. И это единственное, что омрачало мою жизнь все эти годы. Ты знаешь, им ведь пришлось уехать из Санкт-Петербурга, Охранка не оставила бы их в покое.

Самуэль замолчал, чувствуя себя виноватым, что потревожил горькие воспоминания в ее душе. Однако Ирина сама продолжила разговор.

— У меня ничего не осталось в России, так что я никогда туда не вернусь, — заявила она.

— «Никогда» — это слишком долго, тебе не кажется?

— И ты чем теперь собираешься заниматься? — спросила она.

— Время от времени я получаю письма от Константина. Он рассказывает о наших друзьях и о том, что делается в Санкт-Петербурге, я ведь очень скучаю по городу. Но я знаю, что мне нельзя туда возвращаться; вернее, это Константин так пишет, я-то сам не уверен... Как бы то ни было, после попытки переворота в 1905 году подозрительность охранки перешла всякие границы, так что я теперь — вечный изгнанник, такой же, как и ты.

— Разница в том, что я счастлива в своем изгнании, а вот ты, кажется, не очень.

— А Михаил? — спросил он. — Михаил не скучает по России?

— Ему до сих пор снятся кошмары. Сколько раз он звал во сне отца, просил взять его с собой, а потом просыпался в холодном поту. Он помнит, как мы бежали из России, как ты уговаривал его не плакать, вести себя, как настоящий мужчина, быть достойным памяти своих родителей... И как он может тосковать по прошлому? Что хорошего он там видел, кроме потери отца?

— Мари утверждает, что он станет великим музыкантом.

— Он прямо одержим музыкой; у него настоящий талант, великий талант. Когда ты уехал, он был настолько убит горем, что несколько дней ничего не ел. Мы очень беспокоились за него, и тогда Мари пообещала, что, если он начнет есть, она даст ему все, чего он захочет. И ты знаешь, о чем он попросил? Он сказал: «Я хочу стать музыкантом, как мой отец. Ты можешь сделать меня музыкантом?» Мари наняла для него лучшего во всем Париже учителя, месье Бонне. С тех пор он живет одной лишь музыкой, мечтает стать дирижером большого оркестра. А месье Бонне утверждает, что Михаил уже сейчас — настоящий скрипач-виртуоз, хотя он прекрасно играет на любом инструменте, какой попадет ему в руки.

— По-моему, ему не слишком нравится, что я здесь, — заметил Самуил.

— Это еще мягко сказано. Я же тебе говорила, что он очень страдал, когда ты уехал. За считанные месяцы ему сначала пришлось пережить смерть отца, а потом уехал ты. Думаешь, ему легко было смириться с этими потерями? По-моему, он боится, что ты опять уедешь, и поэтому старается не привязываться к тебе, чтобы не испытать новой боли. Так он защищается. Кстати... ты ведь и в самом деле уедешь?

— Не знаю, Ирина, не знаю. Сейчас я здесь, и здесь думаю остаться. Никаких планов на будущее у меня нет.

— Но ты же сказал, что купил участок в Палестине. Там теперь твой дом, разве не так?

— Этот участок я купил на паях с моими друзьями; сейчас у них все благополучно, но поначалу нам пришлось приложить немало усилий, чтобы выжить в тех условиях. Мы, евреи, едем в Палестину, чтобы претворить в жизнь наши мечты о социализме, но в действительности это оказывается вовсе не так легко. Мы вынуждены были отказаться от своей частной жизни; ни у кого из нас нет ничего своего, а все только общее; все решения мы принимаем только сообща — даже такие пустяковые, как покупка мотыг.

— Просто не могу представить тебя в роли крестьянина.

— То же самое утверждает и Константин в своих письмах. Он обещал навестить меня в Палестине; говорит, что ему стоит туда приехать уже просто для того, чтобы полюбоваться на меня с мотыгой в руках. И все же смею тебя уверить, что я сейчас — не более, чем скромный крестьянин.

Самуэль навестил Бенедикта Переца, французского торговца. Тот был очень рад его видеть, с большим интересом расспрашивал об Иерусалиме, а потом, в свою очередь, рассказал о положении евреев во Франции.

— Пару лет назад, в 1906 году, военный суд был вынужден реабилитировать капитана Альфреда Дрейфуса. Вам ведь знакомо это дело, не так ли? Его обвинили в том, что он продавал немцам военные секреты. Однако обвинение было ложным, и это уже доказано. Но то, что Дрейфус был евреем, спровоцировал вспышку ненависти к нашему сообществу. В этом, конечно, нет ничего нового, хотя, казалось, еще во времена революции 1789 года во Франции были преодолены все предубеждения против евреев. Но в действительности оказалось, что предрассудки по-прежнему живы, иначе как могло случиться, что Франция, столь горячо пропагандирующая свободу и равенство, позволила очернить одного из своих самых преданных и блестящих солдат лишь потому, что он — еврей? А впрочем, не стоит беспокоиться, здесь вы все-таки можете быть евреем, хотя кое-кто и считает нас этаким инородным телом, не желая при этом понимать, что мы — такие же французские патриоты, как и они сами. Да, мы — евреи, но прежде всего, мы — французы.

Оба они еще с прошлых времен прониклись друг к другу симпатией, и теперь стали регулярно встречаться. Самуэля радушно принимали в доме Переца — как он сам, так и его сыновья. Торговец, со своей стороны, время от времени навещал Мари и пытался убедить Ирину продолжить дело месье Элиаса.

— Очень жаль, что Ирина не пользуется той великолепной репутацией, которую создал своему делу ваш дед, а потом так блестяще поддерживала Мари, — жаловался Перец. — Дамы просто рыдают: говорят, что нигде больше не найдут таких манто, какие им шили здесь. Может быть, хоть вы, Самуэль, откроете новое ателье?

— Боюсь, у меня это не получится, — отказался Самуэль. — Во-первых, я не умею шить. Во-вторых, у меня нет возможности ввозить меха из России. Мой хороший друг, граф Константин Гольданский, решительно не советует мне туда соваться. Я ведь вам рассказывал, что моего отца обвинили в преступлении, которого он не совершал. Если я вернусь, то тоже окончу свою жизнь в застенках охранки. Та же участь ждет и Ирину, если бы ей пришло в голову отправиться в Россию. Так что мне очень жаль, но это меня не интересует.

Бенедикт Перец спросил, каковы его дальнейшие планы на жизнь.

— Я учился на химика, но на самом деле всего лишь средней руки аптекарь. Стараниями моего благодетеля, профессора Гольданского, а позднее — моего учителя Олега Богданова, я понял, что химия — превосходная помощница в аптекарском деле. Мне нравится готовить лекарства, которые помогают облегчать боль. Но судьба посмеялась надо мной и сделала из меня фермера, который, впрочем, в свободное время тоже готовит лекарства. Мой добрый друг Абрам заказывает их у меня и продает по мере надобности.