Чтение онлайн

— Непреодолимо, Мэри. А ты?

— Ой, м-м-м… Беспредельно, вот как.

Обнимаемся, выключаем свет и смотрим в темноту. Мне кажется, что в комнате есть кто-то еще, он слился с креслом, безучастный, жадный и неуступчивый.

Неудивительно, что средний период продлился недолго — всего девять месяцев. Наступило еще одно жаркое лето. Как только Мэри начала излагать свои выводы в машине по дороге ко мне после скучной вечеринки у одного из ее друзей-«вуебков», я ее перебил и в корне пресек эмоциональные излияния. Минут через десять все было кончено, и, выходя в Брикстоне, я даже не обернулся.

Вот и полпути позади. Пошел снег, снежинки кружились и ныряли вниз в огнях автострады, как стая ночных мотыльков.

«Кавалер», к моему удивлению, раскочегарился до 75 км/ч. У Хай-Уиком снова началась каторга затора (хвост в две мили, и это в 10.15!). Я решил срезать путь по проселку. Вождение помогает преодолеть грустные воспоминания. Выбравшись из туннеля, я пустился петлять как заяц по лабиринту обсаженных кустами сельских дорог. На кольцевой развязке то ли у Берфорда, то ли у Бисестера, то ли у Бисли у меня перед носом проскочил все тот же фургончик с рекламой тортов. Систему не обманешь. Я долго не мог успокоиться, я устал и мне хотелось всплакнуть. Пришлось даже вынуть ностальгическую кассету и включить местный радио-треп. Я решил чего-нибудь перехватить — на ужин к Тому я уже опоздал — и не спеша съел чуть теплый, сочащийся жиром «дежурный завтрак» за пять фунтов в первом попавшемся «Счастливом едоке» [47] . Собственное превосходство быстро осознается на фоне официанток с предплечьями, обвисшими, как клюв пеликана, и их красномордых мужей, из экономии курящих сигареты без фильтра, которые влачат жизнь свиней на откорме, пока их не хватит коронарный тромбоз. Я чувствовал себя среди них королем — неплохая прививка от прекрасных людей, ожидавших моего приезда у Тома, особенно от одной прекрасной персоны.

В предчувствии строгих ограничений я накачался никотином и, решив нагнать ужас на хахаля Мэри, прихватил «Дейли стар» [48] , которую в забегаловке бесплатно совали всем, кто раскатывал губы на сиськи и футбол. Расплатившись, я рванул, стреляя глушителем, к поместью Мэннионов, измазанный жиром и газетной краской, но на какое-то время вполне счастливый.

Поместье отца Тома было спроектировано в стиле псевдоитальянского ренессанса, словно кто-то вычертил все изгибы на школьном лекале. Моя напускная бодрость начала выветриваться. Описав дугу по усыпанной гравием дорожке перед входом с портиком, я пристроил машину рядом с «диско» Люси и бокастым двухдверным «ауди», которым, видимо, владел рекламный козел, закурил «Страйк» и откинул голову назад. Я представил себе Мэри в объятиях нового парня, на диване, с румянцем недавнего секса на щеках, и меня чуть не вырвало. Я был готов развернуться и отползти домой, когда дверь открылась и наружу вышел Том — в рубашке навыпуск, скрывающей брюшко, с руками в карманах и большой, богатой, счастливой улыбкой на лице. Он постучал по стеклу:

— Все в порядке, Фрэнки?

Я опустил стекло, оно застряло на полпути.

— Все в порядке, Том. Как оно?

— Неплохо. Тебе помочь с вещами?

Я приподнял небольшую матерчатую сумку-сосиску, в которую сложил свое барахло.

— Кажись, сам справлюсь.

— Тогда пошли?

— Может, еще покурю?

— Давай. Мэри кофе готовит. Будешь?

При звуке ее имени на меня опять накатила волна тошноты.

— Чаю бы. Она знает, какой я люблю.

Том вернулся в освещенный холл. Мне хотелось, чтобы, когда он передаст «ты знаешь, какой он любит», Мэри кольнуло раскаяние. В мире только два человека умели приготовить чай так, как я любил: мама — это было очень давно — и Мэри. От этой мысли меня захлестнула острая грусть, которую я постарался задержать подольше. Помнится, в детстве я умел вызывать грусть, воображая мертвого отца среди обломков машины. Теперь же достаточно было вообразить, как моя бывшая девушка заваривает чай. Ты только размякаешь с возрастом, Стретч, а думал ведь, что будет наоборот.

Три машины на утрамбованном снегу. Неуютная компания — две пары и затесавшийся хмырь. Я вошел в дом, сразу же свернул в дверь, ведущую из холла налево, и оказался в натопленной комнате с кучей подушечек, единственным в доме телевизором и книжными полками, набитыми Фредди Форсайтами и Джоаннами Троллопами [49] . Том называл комнату «уютка». Семейные словечки всегда или бесят, или вызывают недоумение. Новый Парень развалился на диване перед телевизором с бутылкой пива. Заметив меня, он вскочил по стойке смирно.

— Привет, ты, должно быть, Фрэнк Я — Дэвид, рад встретиться.

Я пожал его большую, ледяную от стакана с пивом, крепкую ладонь и смерил его столь же ледяным взглядом.

— Привет. Фрэнк Стретч.

Все оказалось хуже, чем я решался вообразить. Дэвид был на голову выше меня и лет на пять-шесть старше. Бежевая кашемировая рубашка, хорошие новые джинсы, широкие плечи, стройная поджарая фигура. Над левым глазом — глубокий шрам, но все-таки по части внешности Дэвид уверенно набирал 3–4 балла: у него были улыбчивые губы, широкие скулы и выпуклый подбородок Ну почему он не толстяк? Не лысый? Не карлик?

Когда мы садились, Дэвид нечаянно задел ногой туфли Мэри, они отлетели в сторону, и у меня перехватило дыхание. Я сидел в кресле перед диваном, Дэвид под таким углом вряд ли мог видеть мое лицо. По телику шло дешевое ток-шоу. Меня скручивало в узлы от ожидания Мэри. Я услышал, как она спускается по лестнице, смеясь и разговаривая с Томом. Наверное, опять посмеиваются над Фрэнком — «он ведь такой странный». Мэри вошла с большим подносом и устроилась на полу, наливая молоко и насыпая сахар. Она отпустила волосы, на ней была черная длинная юбка и синяя, не по размеру, рубашка с длинным рядом пуговиц. Чья, интересно? Дэвида? Никто не проронил ни слова. Я пялился на тягомотину в телике, стараясь не смотреть на Мэри и вспоминая, как она клала голову мне на колени, когда мы вместе смотрели телевизор. Я постарался отвлечься, пытаясь подсчитать балл Дэвида, но информации было мало, а отвлекающих моментов много. От него веяло эпохой семидесятых, и это тоже сбивало с толку. Пришла Люси, села на подлокотник моего кресла и поцеловала меня в макушку. Она принесла утробное фото своего ребеночка и заставила меня посмотреть. На первый взгляд ребеночек напоминал смазанный отпечаток большого пальца, но в следующий момент я с легким изумлением разглядел вполне человеческий силуэт. Груша непропорционально большой головы, сложенные ручки, подогнутые ножки. Ребенок был похож на маленького парашютиста, сгруппировавшегося перед прыжком. Я был тронут и не знал, что сказать.

Мэри поднялась, отбросила волосы, заслонявшие глаза, и подала мне чай знакомым жестом — одной ладонью поддерживая кружку под донышко, другой обхватив ее почти у самого края, повернув ручку в мою сторону. Неужели она не могла отменить эти маленькие характерные детали хотя бы для сегодняшнего вечера?

Я привстал, взял у нее кружку и невольно представил, как ее пальцы скользят по лицу Дэвида, или сплетаются с его пальцами, когда они читают, лежа в постели, или (зачем ты себя мучаешь, Фрэнк?) обвиваются вокруг его члена. Боль и гнев, сплошные боль и гнев. Я изо всех сил старался поднять себе настроение, понимая, что мое молчание создает непереносимую атмосферу, прошелся по поводу бреда сивой кобылы, который несли в телевизоре, и все немного расслабились. Я отметил, что Мэри не села рядом с Дэвидом на диван, но, скрестив ноги, застыла на полу (позиция № 2 — для просмотра телепередач). В какой-то момент Дэвид попытался дотронуться до ее ступни, но Мэри отстранилась. Милая, она пыталась не причинять мне лишней боли. Все мужественно старались не думать, каково сейчас у меня на душе, в комнате висела неловкость. Фальшиво зевнув, я спросил Тома, куда они меня определят. Он вызвался показать, я подхватил в коридоре сумку-сосиску и пошел за ним наверх.

Мне выделили комнату Тома, и я был рад, что не придется ночевать в мансарде, где мы обычно останавливались, когда приезжали вместе с Мэри.

— А кто спит в мансарде?

— Дэвид и Мэри.

Ну конечно.

— Ты в порядке, Фрэнки?

— Да-а, замотался слегка.

Том старался вести себя как обычно.

— Интервью с отцом уже было?

— Да. На прошлой неделе. Он крут.

— Когда вернется из отпуска, я ему еще разок позвоню, напомню.

— Спасибо, Том. Я, пожалуй, действительно лягу, если ты не против.

— Конечно, валяй. Мы собирались пойти завтра на прогулку до Харлингфорда и потом пообедать в «Белом олене». Ты с нами или как?

— Ага. Утром стукни в дверь.

Выбросить девять фунтов за обычный пирог с мясом, только этого мне не хватало. Том изобразил боксерский выпад и ушел, оставив меня наедине с кислыми мыслями. Наверное, они специально организовали прогулку, чтобы дать мне и Мэри возможность обговорить наши дела на свежем воздухе. Весь уик-энд был спланирован так, чтобы спустить меня на тормозах. Я чувствовал себя жертвой заговора — точь-в-точь пес, которого пытаются обманом заманить к ветеринару. Я украдкой покурил в окно и нырнул под перину Тома, затянутую в пододеяльник от «Плейбоя». Родители содержали его комнату в том виде, в каком она была, когда Том уехал, — будто он умер. Я лежал с включенным светом, напряженно прислушиваясь, не скрипнут ли ступеньки под ногами Мэри и Дэвида, идущих наверх насладиться неспешным красивым сексом. Я уснул, так ничего и не услышав. Мне приснился Барт, ломающий мне кости.

Проснувшись, я увидел Люси, сидящую на краю кровати. Снова чай, на этот раз «Эрл Грей». Паршивый сорт. Еще тост с солодовым кремом. Они что, решили обхаживать меня по очереди?

— Вставай, соня. Уже полдвенадцатого. Пора надевать калоши.

— Забыл их дома.

— Можешь взять резиновые сапоги отца Тома, тебе должны подойти. Выходим через десять минут.

Люси вышла, позволив мне облачиться в наряд для пешей прогулки. Он состоял из обычного городского наряда плюс непромокаемой ветровки, которая сворачивалась до объема женских трусиков и засовывалась в собственный капюшон. Я выудил синий нейлоновый сверток-стручок из сумки и раскатал его на кровати. Чистя зубы, я осмотрел себя в зеркале. Вид, как и ожидалось, был позорный. Бесформенная груда силоса вместо прически, подушка лишнего мяса под подбородком, бойскаутский дождевик В туалете я заметил белую бумажную салфетку — на дне унитаза. Все напоминало о Мэри. Птичка Мэри, постоянно куда-то спешащая. Неугомонная Мэри, всегда в движении, всегда готовая сорваться к новой заманчивой цели. Глупый жирный лох, неудивительно, что тебя предпочли другому. Но, если по правде, она никого сначала не предпочла, просто ушла, и все. Я оказался хуже, чем никто. Если вычесть отрицательное число, получится плюс. Погруженный в эти расчеты, я спустился вниз по высокой, как стапель, лестнице — мимо картин, военных регалий, программок оперетт, фото лошадей и собак — и решил быть паинькой.