Чтение онлайн

Кабинет графа Сергея Григорьевича в доме на Невском проспекте являлся местом хранения самых дорогих картин и вещей, а также нумизматической коллекции

С.Г. Строгонов писал управляющему Ф.А. Волегову: «Так как батюшка мой совсем не занимается археологией и потому не имеет в таких вещах никакой нужды, я же — страстный охотник, то прошу Вас на будущее время извещать прямо меня о всех подобных находках, и не только о серебряных, но и о медных вещах, в особенности с изображением „чудских богов“: ибо и медные вещи, смотря по значению их, могут быть мною ценимы не ниже серебряных. Также прошу Вас уведомлять о нахождении старинных вещей и присылать рисунки оных даже в таких случаях, если такие вещи будут открыты не в имении батюшки, а в других соседственных местах и посторонними людьми, от коих я мог бы оные приобретать». [115] В 1864 году коллекция Волегова перешла к А.Е. Теплоухову, который докладывал 14 июля 1868 года Строгонову: «На левом берегу речки Ломоватовки, на старой пашне найден при пахании небольшой медный сосуд изящной работы <…> на дне которого 4 серебряные старинные монеты. С этих вещей я имею честь представить Вашему Сиятельству рисунок». [116] В 1878 году был найден знаменитый «Калгановский клад». И.В. Плотников, житель деревни Мальцево, во время пахоты нашел согдийский (Согд (Согдиана) — историческая область в Средней Азии, в бассейне рек Зеравшан и Кашкадарья, один из древних центров цивилизации. В середине I тысячелетия до н. э. территория одноименного государства) кувшин с изображением крылатого верблюда X века, пять блюд (три византийских 613–630 годов, два сасанидских VII века) и 10 шейных гривен. Церковный староста Кувинской церкви считал, что клад является собственностью общины и предполагал использовать 19 фунтов серебра для изготовления окладов икон. Однако Сергей Григорьевич купил найденные вещи для своей коллекции за 600 рублей. Среди них было блюдо со сценой царской охоты на тигра.

Арабесковая гостиная — так в настоящее время именуется зал, примыкающий к Большому кабинету графа Сергея Григорьевича, декорированной копиями гротесков одного из ватиканских коридоров

Большой кабинет описал Ф.И. Буслаев: «Это была очень длинная комната с окнами только по одну сторону; промежутки между окнами и вся противоположная стена заняты шкафами в рост человека с книгами на полках и с разными редкостями в выдвижных ящиках. Тут же находилась и драгоценная коллекция греческих, римских и византийских монет, золотых и серебряных, а частию и медных, наиболее редкостных… На шкафах стояли разные художественные предметы из металла и мрамора. По стенам над шкапами и в других местах были развешаны картины старинной итальянской и голландской живописи, преимущественно XV века». [117] Фотография Дж. Бианки 1865 года показывает, что здесь находились полотна русских мастеров — Василия Шебуева и Александра Иванова. Впоследствии, как свидетельствует картина А. Колюччи, на восточной стене их заменили портреты предков кисти Ж.-Л. Монье. Северная стена, против окон, была отдана большим фотографиям, в частности «Виду Римского форума». Под ними и на шкафах стояли многочисленные статуэтки. Центральное место отводилось самой известной из них «Аполлону Боэдемосу» (это изделие немецкие ученые разоблачили как подделку XIX в.), но это отдельная увлекательная история.

На оборотной стороне картины «Игрок в мяч», на подрамнике, сохранилась бумажная наклейка с итальянским текстом: «Портрет знаменитого игрока в мяч Доменико Марини, названного Массимо (величайший), написанный русским Карлом Брюлловым во время его пребывания в Риме в год 1829. Художник подарил его Массимо, который сохранял его дома, сначала в Сачиле, затем в Тревизо, вплоть до сентября 1835 года. В каковое время пишущий это Микеланжело Гвиланди из Болоньи купил его у самого Марини, при посредстве своего друга и соотечественника Людовика Липпарини из Венеции. Выше названный портрет прибыл в Болонью 28 мая 1836 года… выпущен из таможни 30 июня того же года».

Архитектура интерьера выглядела крайне просто: никакого украшения потолка, скромная бронзовая люстра на четыре лампы, простейший карниз, стены оклеенные тканью Невской бумагопрядильной мануфактуры и покрашенные в модный тогда темно-вишневый цвет, над окнами — золоченые карнизы простого рисунка с драпировками под цвет стен. Единственным украшением был невысокий камин серо-фиолетового коргонского порфира, сделанный на Колыванской шлифовальной фабрике, пожалованный С.Г. Строгонову в сентябре 1862 года и поставленный на южной стене между окнами. Позже для него изготовили герб графа из флорентийской мозаики.

Надо полагать, что 1862 год может быть принят за примерную дату окончания отделки всех новых апартаментов этого времени, запечатленных в альбоме Дж. Бианки по заказу графа П.С. Строгонова, то есть на парадном этаже трех апартаментов графа Сергея Григорьевича и трех комнат графини Татьяны Дмитриевны. Сопоставление деталей, в частности элементов карниза Большой гостиной и Большого кабинета графа, как будто бы указывают на одну руку, то есть М.А. Макарова, как я предположил выше. Впрочем, у Строгоновых работали и другие мастера. Так, в 1863 году их средний дом, сооруженный П.С. Садовниковым, надстроил архитектор К. Лоренцен для устройства ателье фотографа Андрея (Генриха) Ивановича Деньера (1820–1892), о чем будет подробно рассказано в следующей главе.

Северо-восточная часть Строгоновского дома стала своего рода штаб-квартирой «монархического лагеря» весной 1881 года, когда после убийства императора Александра II страна находилась на перепутье, выбирая между медленным движением к парламентаризму, к которому склонялся покойный император, и укреплением монархизма, в сторону которого его направляли граф Сергей Григорьевич и его высокопоставленный ученик К.П. Победоносцев. Сюда же приходил князь В.П. Мещерский, также имевший репутацию противника реформ. Сведения о событиях тех месяцев без упоминания, впрочем, залов, записал С.А. Строгонов, внук археолога, который всецело разделял мнение деда. Много лет спустя он получил своеобразное подтверждение своей правоты непосредственно в доме на Невском.

Суровый человек, вояка до мозга костей, отягощенный семейными проблемами (лишь часть их была обозначена выше), которые только усугубляли его суровость, — таковым выглядит граф Сергей Григорьевич во второй половине своей долгой жизни. Не разделявший или почти не разделявший художественных увлечений предков, он не пожалел средств для апартаментов жены сына, но для себя ограничился едва ли не спартанскими условиями жизни, как будто создав плацдарм на вражеской территории. Недальновидное и смиренное принятие положения своей ветви как второстепенной, уступающей богатым и знатным графам Строгоновым (которое остается на совести барона и лишь впоследствии графа Григория Александровича) повлекло соответствующее воспитание Сергея Григорьевича — он не получил хорошего образования и не сформировал широкого кругозора. И хотя при женитьбе он приобрел титул графа, ни он, ни его отец так и не поднялись по сути на следующую иерархическую ступень.

Два доходных дома Строгоновых — средний (Невский пр., 19, приобретен в 1821 г.) и малый (№ 23, 1838 г.) дали приют нескольким торговым «брендам», они, в свою очередь, принесли дополнительную известность своим арендодателям.

По мнению знатоков, из всех фотографов-портретистов России второй половины XIX века именно Генрих Деньер, получивший приют в среднем Строгоновском доме, более других в своих работах приблизился к Искусству. Между прочим он учился в Академии художеств, окончил ее в 1849 году с дипломом живописца. Очень скоро увлечение Г. Деньера новой техникой привело к тому, что в 1851 году в Петербургском Пассаже открылось «Дагерротипное заведение художника Деньера». Впрочем, название было не совсем точным, ибо непосредственно дагерротипией Генрих занимался мало. Он быстро освоил процесс мокроколлодионной фотографии.

На долю Деньера выпало решение очень трудной задачи — добиться признания светописи в кругу самых, казалось, непримиримых противников новоявленной соперницы классических искусств — своих товарищей и недавних учителей. Профессора Академии художеств резко отзывались о фотографии и не признавали ее даже в качестве подспорья для живописцев. Академик Ф.А. Бруни, например, отказывался даже позировать фотографам. Однако во многом именно благодаря усилиям Деньера отношение к новому искусству с годами стало меняться к лучшему, его ателье стали посещать живописцы и графики.

В методе дагеротипии использовалось серебро, которое относилось к числу дорогих металлов. К тому же время экспонирования было слишком продолжительным. В 1851 году англичанин Фредерик Скотт Арчер придумал покрывать стеклянные фотопластинки вначале коллодионной эмульсией, а затем — азотнокислым серебром. В результате оказалось возможным снимать подвижные объекты (сократив время экспозиции до нескольких секунд), а негатив стал «схватывать» больше деталей. Хотя пластинки нужно было обрабатывать в мокром состоянии и снимать вне лаборатории оказалось невозможно, открытие Арчера значительно удешевило процесс фотопечати, впервые сделав фотографирование широко доступным.

В 1863 году Генрих (Андрей) Деньер обосновался на адресу Невский пр., 19. Под карнизом дома со временем появилась вывеска на русском и французском языках «Г. Деньеръ. Фотографъ Их Императорских Величеств». Выше нее и над боковыми частями фасада среднего Строгоновского дома, который сменил классицистические «одежды» на историзм, Лоренцен устроил полуэтажи. Именно между ними расположился павильон Г. Деньера. Возможно, некоторое содействие появлению фотографа в строгоновских владениях оказал граф П.С. Строгонов, он принадлежал к еще немногочисленному в тот момент кругу аристократов-поклонников нового вида искусства (правда, правомочность такого определения еще предстояло доказать). В 1840-е годы граф заказал свой и жены портреты, исполненные в новой технике. В дальнейшем П.С. Строгонов весьма сблизился с другим фотомастером, выходцем из Швейцарии Джованни Бианки.