Чтение онлайн

На пути дня два-три думаю пробыть в Москве, а в сочельник уже рассчитываю быть в Петербурге. Значит – до свидания скорого. А пока целую Вас и обнимаю дружески.

Ваш Юрий Верховский.

P. S. Я еду завтра, точнее сегодня же утром: теперь – ночь на 17 декабря. Можете себе представить – пять дней тому назад начал это письмо. Потом всё не писалось – так и лучше было не продолжать. Можете уже по этому судить о бодрости моего настроения. А сегодня что-то разговорился. – Шура советует мне довести это письмо в кармане до Москвы: скорее дойдет до Вас. Пожалуй, так и сделаю. До свидания же!

Ночь на 17. XII. 911.

Черное море. 10. VI. 912 Дорогой Александр Александрович, здравствуйте.

Плыву из Батума в Феодосию, оттуда – в Петроград. – Я перед Вами виноват – молчал долго. Спасибо Вам за книгу Вашу, мне дорогую. Я и писал Вам, главное – чтобы зазвать Вас к нам в Тифлис – да только не вышло; не раз принимался снова – и одна грусть: хандрил так, как никогда, кажется. – А море душу покоит. – Как я жалею, что Вы не приехали: очень я Вас ждал, душой ждал. Привет мой Вам и Любови Димитриевне сердечно уважаемой. Уладили ли наши счеты мой брат и Аничков? Пишу на всякий случай, а надеюсь увидеться. Ваш Ю. В.

Эти стихи Ваши, дорогой Александр Александрович, зазвучали – запели во мне еще с первого чтения. На днях отзвук этот сло­жился в строки. Не знаю, покажутся ли они Вам созвучными [91] , но посылаю их, потому что думал о Вас, когда в них сказалось мое дав­нее и заветное.

Вспоминаю Вас дружески и обнимаю.

Ваш Юрий Верховский.

Тифлис, 7. II. 913.

P. S. Шура Вам кланяется.

<Далее стихотворение «Даль очарована. И разочарованье…»>

Тифлис, 24. IV. 913.

Дорогой Александр Александрович,

Здравствуйте. Дело первейшей важности. Начну прямо с самой сути. Приезжайте в Тифлис, чтобы оттуда ехать в Батум, оттуда – в Александрию, оттуда – в Неаполь и в Рим, а обратно – тем же путем, но вероятно – с заездом в Грецию. Дело в том, что батумский приятель мой Соболевский устраивает даровой проезд для меня – и для Вас – на всё это путешествие. Отказаться невозможно. Я написал своим просьбу о добытой денег – т. к. деньги всё же нужны – и жду ответа, который для меня должен решить дело. Вы же решайте с своей стороны – и отвечайте мне как можно скорее.

Везти берутся двоих – и почему же бы Вам не поехать со мной. Я об Вас сейчас же подумал – и Соболевский был рад моей мысли. – Сейчас расскажу подробности плана. Планов, точнее говоря, два.

I. Предполагается ехать на макташевском пароходе, который идет до Александрии, останавливаясь в целом ряде портов; из Александрии предполагается съездить в Каир. В Александрии – пересадка на итальянский пароход, идущий в Неаполь. Из Италии нужно возвратиться в Александрию чрез две (кажется) недели (этот путь тоже обозначен) – к отходу макташевского парохода обратно в Батум. Тут предполагается заезд в Афины, – т. е. в Пирей? – и в Константинополь. На пароходе будут брать по рублю с четвертью в день за пропитание – и больше ничего. Макташевские пароходы – грузовые и потому во многих местах останавливаются, что служит только для пользы путешествия: многое можно посмотреть; идут же быстро. Устроен пароход как пассажирский, со всяческим комфортом, только — без пассажиров платных, – что очень приятно. На всё путешествие потребуется времени около двух месяцев, примерно – с 20-го мая до 20-го июля. Денег – по расчету Соболевского – нужно рублей 300-400. Конечно, чем больше, тем лучше. Да, во время стоянок ночевать (а по желанию – и питаться) можно на пароходе. – Этот план можно считать уже твердо установленным. Я на праздниках был в Батуме, познакомился со знакомым Соболевского, который служит на макташевском пароходе и берется вести двух пассажиров, говорил с ним и уговорился.

II. Но возможен и другой план. Соболевский может устроить нас на французский пароход – кажется, Pacquet – который идет из Батума прямо в Венецию. Условия материальные и время поездки – те же; но это, мне кажется, менее интересно. Кое-где, вернее, будет останавливаться, но редко и только мимоездом; следовательно, не много доведется увидеть. Но об этом пароходе Соболевский получит и сообщит мне более точные и подробные сведения.

Я уже мечтаю пожить с Вами в Александрии и поехать поклониться пирамидам, и увидеть Неаполь и Рим.

Отвечайте мне скорее.

Говорили мне вчера, что в Русской Мысли напечатано Ваше ко мне послание. Я очень рад. Не послать ли мне туда же и мое послание? Сегодня получил я от Алексея Михайловича [92] вырезку из Русской Молвы – мою заметку о Ваших сказках и Круглом Годе. Прочтите ее. Я Вас еще не благодарил от себя за присланные детям книги, которые очень полюбил. Спасибо Вам от сердца.

Шура Вам кланяется.

Ваш Юрий Верховский.

Чавчавадзевская, 18 [93] .

Обстоятельства жизни Верховского в 1920-х гг. и позже во многом известны благодаря Льву Владимировичу Горнунгу, который в некоторых источниках именуется «секретарем» старшего поэта. Горнунг помогал решать бытовые проблемы; он же, переписав для себя, сохранил огромное количество стихов – и какую же радость Верховскому доставило это усердие, когда после гибели сестры в блокадном Ленинграде, исчезновения рукописей и рабочих материалов, оплакав невосполнимые утраты, он вдруг обнаружил, что уцелела хотя бы часть!

Верный себе, Верховский обращается к Горнунгу со стихотворными посланиями. Среди них, например, надпись на книге «Разные стихотворения» [94] , датированная в свойственной автору «двойной» манере – 6/19. X. 1930:

Круг занятий Верховского в предвоенное время (поэзия, переводы, работа над историей литературы) в письмах к Горнунгу описывается со свойственной ему обстоятельной любовью к жанру письма: «Я занимаюсь переводами и замечательного Арчила II (поэма о Теймуразе и Шота Руставели), и Туманяна, потом Гуриэли и Эристави. Рядом, само собою, Боратынский, а также Подолинский [96] . В последнее время – и новая тема. Входил в английскую Озерную школу в связи с Чумным ГородомВильсона, к которому я обратился [97] : сейчас по этому поводу в переписке с Москвой и… для первою опыта перевел самое трудное – сцену Пира, переведенную(не до конца) Пушкиным! И – как вы думаете? – у меня ведь вышло несколько хуже. Скромно приходится это признать» [98] . Горнунг оказывается в курсе течения всех дел: «…сердце отозвалось, а перо немощно. Я прямо в каком-то совершенном расслаблении, да и, право, есть от чего. Посудите сами: ни однодело, с каким я в этот раз приехал, не удалось, а с выполненными работами – по Петрарке, а отчасти и по Ронсару – вышли неприятнейшие осложнения, с которыми по сю пору я еще не до конца разделался: целая распря, чуть не до рукопашной, с внешним или сторонним редактором (штатные – хорошие и знающие люди). По всему этому вместе – бесконечные хождения, объяснения, волнения, а в итоге – потерянные бесплодно недели, даже месяцы и усталость, доходящая прямо до болезненного состояния» [99] .

Собственно, профессиональная ситуация стала ухудшаться еще раньше, в 1920-е гг. «А вообще говоря, – пишет Верховский Чулко­ву, – недаром говорил я, что начинаю чувствовать свои седины: забывают меня. Даже «Лирический круг»с моими стишками собственными только недавно в руках подержал – и отдал. Могли бы уж бессовестники лирические круглые хоть экземпляр прислать, не говорю уже о гонораре (хоть куда не худо бы! м. б. Вы им поговорите: в отношении денежном я и окружен, и наполнен перманентной пустотой* ). Я с своей стороны послал экземпляр "Солнца в заточении” – получили ли? – Вам, Названовым, Гречанинову, Михаилу Осиповичу [100] , Ивану Алексеевичу [101] . Ни ответа, ни привета. Посылал я с оказией – направлял к Вам очень интересного и чудесного человека Александра Ивановича Белецкого, большого моего приятеля, харьковского профессора. Неужели он у Вас не был? А впрочем, сейчас не до Солнца в заточении. <…>» [102] .