Чтение онлайн

Но Грета меняется до неузнаваемости.

— Я их обожаю — обожаю! — выдыхает она. — О-бо-жа-ю!

Супермодель потряхивает бюстом. Официант, которому повезло это увидеть, держит кувшин с водой, которая после нескольких движений соска переливается через край стакана в тарелку и мне на колени.

— Allora, allora![64] Простите, умоляю, простите!

Грета смотрит, как зардевшийся официант бежит за полотенцами и салфетками.

— Видишь? Такого бы раньше никогда не было. У меня была такая, ну, знаешь, спортивная фигура.

— Да ну, серьезно? — Я снимаю с брюк лист эндивия.

Грета берет с тарелки нетронутую булочку и разрывает ее. Шмяк! Половинка булки ложится на скатерть жалким подобием блина.

— Вот такая.

Я опускаю глаза.

— Перестань, крошка, ты как минимум целая булочка!

Господи, спасибо и на этом.

— А теперь? У тебя размер…

— «С».

— Не «D»?

Моя спутница чуть не падает со стула.

— «D»?! Конечно, нет! «D»! Да я бы не влезла ни в один дизайнерский образец, значит, прощай показы, и редакционный материал тоже — а это сгубило бы мою карьеру.

Даже не говори мне, что хочешь «D»!

— Что ты!

Грета нарочито промокает лоб.

— Делай себе «С», максимум, вот мой совет — и даже не думай! Тебе дико понравится! Шикарное капиталовложение! Тогда я скажу про тебя Джули Бейкер, она возьмет тебя в «СИ», я точно знаю! И нас обязательно пошлют куда-нибудь вместе. Ура, будет так весело! Вот увидишь, когда познакомишься с Уолтером Йооссом. Он самый классный фотограф! Он будет снимать нас вдвоем! Супер!

— Да, да, — говорю я, хотя думаю совсем не о снимках вдвоем, а о собственном соло на обложке. С пышным бюстом, в белом открытом бикини — открытом, но не слишком, а в меру. Я буду улыбаться, слегка и понимающе. Мои волосы будут развеваться. Небо будет оранжево-розовым. В облаках будет написано «Спортс иллюстрейтед». А внизу надпись: «Дива на Мальдивах!».

— Конечно, после операции будет дикая боль, — продолжает Грета.

О-о…

— Правда?

— Еще какая. Грудь болела страшно — страшно! — Грета давит несчастную булочку. — Я больше недели пила болеутоляющее лошадиными дозами. Только через три недели перестала морщиться, через пять смогла махнуть рукой, чтобы вызвать такси. Это было ужасно!

Звучит и вправду ужасно.

— А теперь?

— Ну, теперь не болит.

— Нет… Я хочу спросить, как они теперь ощущаются.

— Ну, правая немножко онемела, что странно, потому что она как раз была более чувствительной. Врач говорит, что со временем чувствительность может вернуться, но если нет, ничего страшного. Все-таки что-то я еще чувствую.

Грета подкрепляет свои слова, стуча чайной ложкой по соску. На кухне что-то громко падает.

— А так ничего, — говорит она. — Только шрамы под мышками. Но они почти незаметны, и на фотографиях их все равно затирают.

Полезная информация, но все-таки мне еще многое неясно.

— Но какое ощущение у тебя в груди? Они тяжелее, чем раньше? Жестче?

— Плотнее.

— Намного?

— На чуть-чуть.

— Что значит «чуть-чуть»?

Грета закусывает губу и смотрит вдаль, явно пытаясь вспомнить Жизнь До Силикона (операция кажется мне важнейшим рубежом, почти как переход от эпохи до Рождества Христова к нашей эре). Потом она пожимает плечами.

— Не знаю, — говорит она. — Сама смотри.

Грета берет меня за руку, и я замечаю, что все официанты «Иль солеро» замирают. Простите, ребята, шоу закончилось! Я сама беру Грету за руку.

— Пошли!

Туалет — одна большая кабинка. Достаточно большая, чтобы двое человек могли сделать там все, что взбредет в голову. Например, чтобы Грета бросила на пол сумочку «Мод Фризон», вытащила руки из рукавов, расстегнула лифчик и сказала:

— Трогай.

Я погружаю палец в грудь Греты. Он отскакивает.

— Не так! Это же не желе! — упрекает меня она, хотя ее грудь действительно дрожит как желе. — Ты хочешь знать, как они на ощупь? Так щупай!

Я сжимаю пальцы. П-пяу! Грудь плотная и твердая; на секунду мне показалось, что я сжимаю один из этих мячиков для снятия напряжения, что обычно лежат на кассах в магазине. А потом грудь пропадает: Грета садится на корточки, раскрывает сумку и начинает яростно в ней копаться.

Коробочка серебряная и немного оцарапанная. Интересно, что же стало с золотой, но я не спрашиваю. Я просто смотрю, как обычно, и жду, пока она достанет ложечкой кокаин, соберет в кучки и разделит на длинные тонкие дорожки. Грета даже не замечает, что я молчу, — она ушла в себя, я ее вижу, но ее здесь нет. Или ушла я. Я стала соринкой. Мухой на стене. Я ничто. И лишь когда моя подруга втянула три дорожки из четырех с края белой керамической раковины, я возвращаюсь. Она протягивает мне серебряную соломинку.

— Вот, крошка! Это тебе.

«Изредка, — говорила мне Грета. — Я нюхаю его изредка». И я поверила. А теперь не верю. Почему? Что изменилось? Она похудела? Недоспала двадцать часов? Коробочка серебряная, а не золотая? Унции, дюймы, цвета. Ничто. Но этого достаточно. Достаточно, чтобы поверить: может, Грету и создал Бог, но она не ангел. Она всего лишь девушка с расширенными зрачками и сопливым носом. Похудевшая и осунувшаяся, слишком худая для своих имплантов. Девушка, которую не увидят в юбилейном номере «СИ» ни пять, ни десять, ни двадцать лет спустя. Потому что Грета исчезнет.

Грета встает и подходит ко мне, помахивая соломинкой. Ее голос дразнит и мурлыкает:

— Ну же, крошка, я знаю, ты этого хочешь! Он тебе раньше так нравился. Он… и я.

Я отказываюсь от кокаина. На поцелуй отвечаю — из жалости.

— Я не пойду на операцию.

Байрон морщит лоб. Открывает рот, чтобы возразить, но я не дожидаюсь звуков.

— Я лучше буду «человечком из палочек». Я мигом сброшу вес, — заявляю я. — «Оптифаст», диета «Беверли-Хиллс» — что хочешь.

Я смотрю на своего агента. От короткой стрижки его глаза кажутся больше, взгляд — пронзительнее.

— Лондон, — наконец произносит он.

Лондон? Почти все диеты называют местами, где можно носить бикини, а не теми, где на обед подают блюда с пугающими названиями вроде «Жаба в дыре» или «Пятнистый Дик» или в этом и есть смысл?

— Что за диета?

— Это не диета, а город, — отрезает Байрон. — Если не хочешь на операцию, тебе стоит поработать лето там. В Лондоне любят грушевидные формы: та же Ферджи[65], мадам Эдна[66] и так далее.

Джастина поднимает глаза от таблицы.

— Мадам Эдна из Австралии, — говорит она.

— Мадам Эдна — мужчина, — поправляю я. Мне кажется, это важнее.

— Кому какое дело? — кричит Байрон, выведенный из себя нашими мелкими придирками. — Главное, что в Лондоне ты добьешься успеха! Ты станешь звездой.

— Звездой?..

Дальше события развиваются быстро. Джастина и Джон звонят во все агентства и бюро путешествий. Я иду домой, чтобы поделиться новостью и собрать вещи.