Чтение онлайн

Он гордо развернулся и вышел.

Лучия несколько минут размышляла, потом поднялась, надела поверх рубашки тёмное коричневое платье из флорентийского бархата с большим вырезом на шнурке, удобном для кормления малыша и тихо ушла из комнаты, взяв книги, что приносила ей Чечилия. Спустилась по лестнице вниз к подруге, вернув ей взятое.

— Дай мне ещё что-нибудь.

Чечилия кивнула и повела её к дубовой двери книжного собрания, но ещё в коридоре у окна заметила, что с Лучией произошло что-то странное.

— Что с тобой? Ты на себя сегодня не похожа.

Лучия только улыбнулась, она опасалась слишком умной Чечилии. Пока та не стала её золовкой, Лучия считала откровенность излишней. Она спросила о книгах, которые по мнению Чечилии, ей стоило прочитать и в разговорах прошли полчаса. На прощание Чечилия проронила, что ей жаль, что у них с Феличиано не складывается.

— Когда ты затяжелела, он так ликовал. Раньше ни одна не понесла от него, он, мне кажется, так страдал из-за этого…

Лучия молча окинула её взглядом и ничего не ответила. Подходило время кормления малыша, и она направилась в детскую, заметив вдруг, и весьма кстати, что за колонной возле её покоев мелькнул алый плащ Чентурионе. Сердце её забилось отчетливо и резко. Всё отлично. Он не ушёл. Он ждал, пока она вернётся.

Хорошо.

Катерина уже распелёнывала малыша, и Лучия невольно улыбнулась: за последние месяцы малыш стал очень хорошеньким, бело-розовым прелестным херувимом, забавно сучил ножками и лепетал что-то на своем ангельском языке. В глазах Лучии снова блеснула молния. И Чентурионе рассчитывал, что она оставит ему своего ребёнка?! Она глубоко вздохнула. За окном уже стемнело, и в небе проступила всё та же белая луна, похожая на серебряную монету. Лучия покормила малыша, лениво смотрела, как Катерина заботливо уложила его, промурлыкала Лелло песенку и, когда он уснул, взяла книги.

Неожиданно Катерина, глядя на неё исподлобья, спросила, правда ли, что Чино… подарил ей дом в Парме и хочет, чтобы она уехала? Лучия остановилась, опустила глаза. Она не хотела ни подтверждать, ни опровергать это. Сегодняшняя ночь, эта луна должна бросить на стол кости, жребий её судьбы. Но что бы ни выпало, и она резко выпрямилась, подумав об этом, не Чино решать, что ей делать. Лучия ледяным тоном проронила, что в её спальне валяется какая-то бумага и мешок с монетами. Ей было ещё недосуг прочитать, что там. Старуха проводила её недоуменным, почти испуганным взглядом.

Она не узнала голоса Лучии.

Лучия направилась к себе. Снова опустилась в холодную ванну, желая охладить пылающую голову, умылась, натёрлась благовониями. Если его сиятельство изволил возжелать её — никуда он не денется, у него нет здесь ни жены, ни любовницы — иначе чего он шлялся к ней? И Чечилия сказала, никто и никогда не рожал ему. Он ликовал, сказала Чечилия. Да, она и сама это помнила. У него распрямились плечи, он стал держать выше голову, смеялся. Ей казалось — он любит детей, а выходит, Эммануэле — его подлинно единственный сын…

Но это был её сын. Она родила его.

Лучия снова вышла на балкон, где стояла прошлой ночью. Неужели с часа её глупой молитвы Господу прошло только несколько часов? Ей показалось — миновала вечность. Она забросила руки за голову и подставила лицо и тело белым лунным лучам, застыла. По телу пробежал холодок, и лунные лучи, казалось, усилили её, принесли спокойствие и силу.

Голова теперь была холодна.

Лучия зашла к себе в покои и тут обнаружила в кресле его сиятельство графа Феличиано Чентурионе. На столе горела свеча, он сидел молча, сжав зубы, но всё время нервно двигался. Полдня, с того часа, как он вернулся с охоты, были для него испорчены.

Испорчены наглой кошачьей позой и лучащейся задницей этой девки. Она вышла из ванной, как Афродита из пены Адриатики, розово-белая, сияющая, и одним движением, коим потянулась к перекладине, до сведённых зубов окаменила его плоть. Чентурионе часто замечал в ней эту странность — непонятный запах, исходящий от неё, дыбил его мужскую мощь, он приходил снова и снова, вторгаясь в её лоно и надеясь, что это в последний раз. Беременность странно приблизила его к ней, но и отстранила. Она, точнее, её тело влекло его плоть, но не душу, он скучал с ней и после родов, ликующий в своём отцовстве, был рад избавиться и от телесной зависимости от неё, и от душевной тягости.

И вот — это девка снова возбудила его!

Она располнела и сказочно похорошела с родов, а он и не заметил. Но он отпустил её. И сейчас, напоследок, взять её — в этом было что-то унизительное, но Феличиано уже почти не соображал. Когда жердина стоит, мужчина теряет две трети своего рассудка и треть своей веры. Сейчас Чентурионе хотел Лучию и рассчитывал получить.

— Что это ты, как лунатик, ходишь голой по балконам?

Лучия окинула его злобным взглядом. Его сиятельство снова забыл назвать её по имени. Но нет! Гнев проявлять было неразумно. Это она ещё успеет. Она улыбнулась, подошла к нему вплотную — руку протянуть. Наклонилась к уху и прошипела:

— Осмелюсь напомнить вашему сиятельству, что моё имя — Лучия. — Она видела, что он вцепился в подлокотник, и пальцы его трясутся. — Вы снова забыли, как меня зовут? — Её налитая грудь плавала у графского носа. — Что до вашего вопроса, ваше сиятельство, то напомню вам, что вчера вы изволили освободить меня от всех моих обязанностей и дали мне свободу. Я сочла возможным воспользоваться вашим великодушием и добротой и вышла на балкон помечтать при луне.

Феличиано вскочил, не в силах усидеть на месте, но она уже отвернулась от него и теперь заботливо взбивала подушку. Вторую, его подушку, она ещё днём засунула в сундук.

— И о чём же ты мечтала, Лучия? — чтобы произнести эту короткую фразу, ему потребовалось сделать три вздоха.

Лучия легла поверх одеяла, по-кошачьи потянулась и закинула руки за голову. Она краем глаза видела, что он пожирает глазами её манящую наготу и дрожит. Что, котик, зло подумала она, хочешь кошечку?

Мягко ответила, вложив в свои слова интонации приговора.

— Об одиночестве, ваше сиятельство. И, спеша воспользоваться теми последними минутами, что вы ещё проводите у меня, позвольте сказать вам, что, несмотря на горькие обстоятельства нашего знакомства, я… благодарна вам за всё. Может быть, вы порой вразумляли меня жестоко, но теперь я поняла, что это пошло мне на пользу. Вы многому научили меня, и теперь я покидаю ваш дом совсем другим человеком. Я познала цену преступлению, я познала цену горю, голоду и холоду, я не узнала ещё цены любви, но… в ваших объятиях мне иногда было… хорошо. — Лучия на миг опустила глаза. Он перестал двигаться и стоял неподвижно. Её голос, глубокий и низкий, звучал почему-то страшно. Что с её голосом? Он никогда таким не был… Лучия же продолжала. — Благодарю вас и за вашу щедрость. Тысяча золотых. Спасибо, Феличиано.

Чентурионе стоял, опустив голову, и тяжело дышал.

Он ожидал чего угодно, но не этого. Эта девка сумела ударить его — царственно и наотмашь. Теперь она определяла минуты, которые он мог провести здесь, высокомерно благодарила его за жестокость, с надменным смирением плевала ему в лицо. Кровь ударила Феличиано в голову, он даже покачнулся, но сдержался. Просто уйти он не мог и не хотел. Он — граф Феличиано Чентурионе, и он не уходит побеждённым. Тем более — своей девкой. Этого не будет.