Стюардесса
Шрифт:
Черт, так, может, не брать отпуск? Подкатиться к декану, поплакаться, что ее заменить некем, попросить свободный график зачетов. Ведь иногда идут навстречу…
Глава 25
Ну вот и Орли. Лайнер начал снижение. Радист Петраков запросил разрешение на посадку.
Разрешение получено. Борту сто двенадцать — шесть — два рекомендована полоса два-семь.
Штурман Васин рассчитал угол захода на посадку в рекомендованном наземной службой эшелоне.
Две тысячи метров… тысяча восемьсот… восемьсот… Снижение проходит нормально. Все параметры в норме.
— Выпуск шасси, — отдал команду Костя.
— Есть шасси, — отозвался Елисеев.
Но привычного, едва уловимого толчка под корпусом не последовало.
— Командир! — крикнул Сашка Смирнов. — Оба люка закрыты!
Лампочка на табло, сигнализирующая о выпуске шасси, не загорелась.
— Повтори!
— Глухо!
— Еще!
— Нет!
Все взгляды были прикованы к табло. Сашка жал на кнопку выпуска, она утопала до предела, но раскрытие не происходило. Индикатор показывал, что шасси все еще под крылом.
— Заклинило, командир, — повернулся Сашка. — Что делать?
Он внезапно побледнел, на лбу выступили капли пота.
Костя взял микрофон:
— Игорь, связь.
— Есть.
— Я борт сто двенадцать — шесть — два, — стараясь говорить спокойно, сообщил на землю Костя. — У нас заклинило шасси. Жду указаний.
— Борт сто двенадцать — шесть — два, займите эшелон тысяча двести и заходите на второй круг.
— Понял.
Они заходили уже на третий круг, но шасси заклинило напрочь. Сашка Смирнов уставился на табло, гипнотизировал взглядом лампочку индикатора. Не горит! Хотя все внешне нормально, никаких сигналов о неисправности в системе. Такое ощущение, что проклятые люки просто упрямятся.
— Может, гидравлика? — спросил Костя.
— Нет. Хрен знает что!
В кабине повисло напряженное молчание. Экипаж обменивался только короткими репликами.
— Есть?
— Нет.
— Черт!
— Какой у нас вес?
— Сто пять, — доложил Сашка.
— Много, — буркнул Елисеев.
— Предел. — Костя повернулся к нему: — Что будем делать?
— Ты командир, ты и решай, — ответил тот.
— Сука, — в сердцах выдохнул в микрофон Игорь Игоревич.
— Борт сто двенадцать — шесть — два, — залопотали с земли по-английски. — Повторите, не понял.
— Прошу разрешения еще на один круг, — сказал Петраков.
— Есть? Сашка, глянь!
Бортинженер выглянул в иллюминатор, изогнувшись, чтобы удобнее было заглянуть под крыло. Видно плохо, но все же ясно, что на том месте, где должно быть шасси, пустота.
— Я проверю систему, — сорвался с места Сашка.
— Проверяй. — Костя помолчал. — Игорь, запроси нам верхний эшелон.
— Перегрузкой попробуешь? — спросил Елисеев.
— Один выход, — пожал плечами Костя.
— Что случилось? — спросила Евлампия.
На бортинженере лица не было. Он стремительно прошел мимо, рванул ведущую на нижний уровень дверь и помчался по крутой лестнице.
Сашенька замерла, проводив его взглядом.
— Вы думаете, что-то случилось? — помертвевшими губами шепнула она.
— А то нет, дура! — в сердцах выдохнула Евлампия. — Иначе какого черта мы на посадку пятый раз заходим?!
— Разве пятый? — растерялась Сашенька.
— Только молчи, — строго приказала Евлампия. — Поняла?
— Я сейчас… к командиру… — дернулась Сашенька, но Евлампия крепко ухватила ее за руку:
— Стоять! Пока командир не вызовет, не смей лезть под руку!
— Да… Отпусти… больно.
Сашенька потерла запястье.
— Дина, зайди ко мне, — велел по внутренней связи Костя.
Динка вскочила и посмотрела на Таньку:
— Чего это он? Сегодня же Сашка старшая. Да и Ева у них впереди.
— Иди узнай, — пожала плечами Танька.
Они уже сделали объявление о посадке, велели пристегнуть ремни и уже убирали, наводили последний блеск, чтоб не очень задерживаться после приземления. Уж очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на Париж.
— Иду. — Динка заглянула в зеркальце и поправила волосы. — Ну что, скоро сядем?
Танька старалась не смотреть в иллюминатор. Она мельком глянула в него и отвернулась.
— Не знаю. Вроде еще летим.
Динка гордо прошествовала мимо застывших в ступоре Евлампии и Сашеньки, покосилась на них с видом превосходства. Что, их тут двое, а командир ее требует?
С милой улыбочкой она заглянула в кабину:
— Вызывали?
— Да, Дина, — хмуро бросил Костя. — Войди и закрой дверь.
В его тоне было что-то такое, отчего Динке стало страшно. Она плотно прикрыла дверь и замерла.
— Дина, — Костя повернулся к ней, — сейчас ты пройдешь по всем салонам. Ты поняла? Проверишь, все ли пассажиры пристегнуты. Малышей пусть возьмут на руки. Объяснишь, что мы совершаем маневр и что возникнут небольшие перегрузки. Покажешь, как дышать. Пусть не волнуются, если возникнет резкий крен салона. У тебя три минуты. Иди.
— А что? — помертвевшими губами спросила Динка.
— Шасси не вышло. — Костя повернулся к радисту. — Ну что, Игорь?
— Нам дают эшелон три тысячи и возврат на восемьсот.
— Приготовиться к пике, — велел Костя.
— Уважаемые пассажиры. Наш самолет готовится выполнить сложный посадочный вираж… — Едва Динка начала свою лекцию в первом салоне, как Евлампия перебила ее:
— Иди в третий салон, быстро, здесь я сама, — и подхватила Динку с полуфразы: — Детей возьмите на руки, потому что возникнет резкий крен салона…
— Что? — крикнула Танька, но Динка пролетела мимо не останавливаясь.
Влетев в третий салон, она перевела дыхание и объявила:
— Минутку внимания. Срочно пристегните ремни. Детей взять на руки. Сейчас возникнут перегрузки, связанные со сложным виражом лайнера. Просьба не волноваться, рот держать открытым, воздух выдыхать, напрягая уши…
Она пошла по салону, проверяя, все ли выполнили команду.
Так и есть! В семнадцатом ряду сладко дрых полный, плешивый мужчина. Толстый живот выпирал перед расстегнутыми ремнями. Динка поднатужилась, свела вместе оба конца и с трудом защелкнула пряжку.