Чтение онлайн

Казалось, через мягкие податливые руки Людочки, ее гибкое тело в его руки, его сердце, его голову переливаются горячие буйные волны тока…

Домой они шли пешком. Темные густые ветви цветущих, сладко пахнущих медом лип касались их разгоряченных лиц… Утром Людочка с лукавым кокетством сказала:

— А я хочу кушать.

Оба они весело рассмеялись. Вот так, смеясь и мешая друг другу, они готовили завтрак. Потом сели за стол и с аппетитом ели, поминутно хохоча, припоминая смешные детали вчерашнего вечера. Впрочем, сейчас им все казалось смешным. Каждая фраза вызывала взрыв хохота.

До обеда Николай Петрович работал в своем кабинете — на этот раз с особым ощущением приподнятости, взволнованности, ожидания чего-то праздничного, необычного. Острее, чем когда бы то ни было, он чувствовал и понимал музыку и самую жизнь.

Вечером они катались на пароходике по Москве-реке, ходили в кино, снова гуляли. Николаю Петровичу казалось, что он попал в новый, неведомый ему мир…

И вот наступил день прощания. Людочка не захотела ждать возвращения тети и уехала накануне ее приезда. Они ни о чем особом не говорили с Николаем Петровичем — да и не о чем было говорить. Оба испытывали одинаковое чувство сожаления и какой-то странной душевной неловкости.

Николай Петрович на аэродроме гладил своими сухими трепетными пальцами кисть руки Людочки и молчал. Она улетела, а он не захотел сразу же возвращаться в свою пустую квартиру и долго, как неприкаянный, бродил по улицам, задавая себе один и тот же вопрос: «Почему я должен чувствовать себя преступником, вором, моральным уродом? Почему?»

Николай Петрович встречал жену с присущим ему скучающим, утомленным и капризным выражением лица. Он снова был самим собой. И, едва завидев жену, в обычном для себя тоне избалованного, капризного ребенка сказал, что совершенно осатанел, дожидаясь ее, что нарушен весь привычный для него ритм жизни, что с приездом племянницы все пошло вверх дном и ему приходилось самому убирать и ходить в магазин и даже готовить еду, чтобы ублажать гостью. И что он не мог упорно, как всегда, работать. А то, что не написано сегодня, не будет написано завтра. И никогда больше.

Жена с мягкой понимающей улыбкой слушала его и повторяла: «Не волнуйся, дорогой. Теперь все будет хорошо».

С ее приездом жизнь снова вошла в свои берега и потекла по своему обычному руслу. Николай Петрович старался не вспоминать о том, что было в прошедший месяц, чтобы не бередить душу. Это снова был педантичный, осторожный, раздражительный человек с унылым выражением лица и столь же унылыми суждениями. Всем своим видом он как бы подтверждал, что такими, какие мы есть, нас делают обстоятельства. То есть судьба. А судьба, как известно, играет человеком, даже если он музыкальный критик…

Все мы стали какими-то слишком, я бы сказал, впечатлительными. Я не исключение. Зашел на днях в универмаг. Вознамерился купить новый галстук. Вначале походил по разным отделам, поглазел на красивые вещи, на некоторых продавщиц. Потом подошел к нужной мне секции. Стал придирчиво перебирать галстуки, примеривать — к лицу ли. Спешить мне некуда — тем более что продавщица куда-то отлучилась. Примерил один, второй, третий галстук. Вот этот, кажется, ничего, подходит. Синий, в белую полосочку. Повязал себе на шею, заправил под пиджак. Глянул в зеркало. Смотрит на меня оттуда этакая благородная личность — ни дать ни взять пресс-атташе или, по меньшей мере, кандидат наук.

Стою я, значит, любуюсь собой и вдруг вижу в зеркале: стоит за моей спиной некий тип и внимательно наблюдает за каждым моим движением. Тут и сказалась в полной мере моя впечатлительная натура. Еще ничего не успел подумать, а уже почему-то страшно испугался, даже окаменел от какого-то подлого, утробного, ничем не обоснованного страха. Словно я на самом деле злостный преступник, застигнутый на месте преступления. Только я хотел повернуться к нему и все объяснить, как вдруг он хвать меня за локоть: дескать, стой, ни с места. Ну, думаю, влип. Сейчас этот тип поднимет шум, начнет карманы выворачивать, галстук с меня сдергивать, составит протокол. Конечно, сбежится публика. И пока разберутся, что это недоразумение, сгоришь со стыда. А вдруг кто-нибудь из праздношатающихся знакомых увидит? Позор. Все это я лихорадочно обдумываю, а сам боюсь пошевелиться — нашло на меня оцепенение.

Эхма! Дернула же меня нелегкая примеривать этот галстук, будь он трижды неладен, в отсутствие продавщицы. И не такой уж, кстати, он красивый. А что, если, размышляю, сорвать с себя это вещественное доказательство, вырваться и побежать — пусть потом доказывает, что хочет. Спросят: а почему побежал, скажу — да так, просто захотелось пробежаться, взял и побежал.

Вот так стою размышляю и чувствую, как он сверлит мне спину своим недобрым взглядом, и даже вижу его каким-то особым затылочным зрением — вот он, битюг, схватил меня за локоть и ухмыляется: де попался, голубчик. Сейчас громко скажет: «Пройдемте, гражданин!» — и толкнет меня в спину, чтобы шел быстрей и не оглядывался.

Стою я, значит, ни жив ни мертв и начинаю постепенно привыкать к своему положению и даже как бы чувствовать, что наше стояние немного затянулось. Пора что-то предпринимать. Стал я свободной рукой потихоньку стаскивать с себя этот проклятый галстук, с мучительным стыдом стащил и поспешно, с отвращением бросил на прилавок, словно это был вовсе не кусок невинной материи, а попавшая мне на шею гадюка. И так же тихонечко-легонечко выпростал свою схваченную за локоть руку. И с каким-то постыдным облегчением мелким нейтральным шагом засеменил к выходу.

И до самой двери меня не покидало трусливое оцепенение. Дошел до выхода — ничего. Кажется, обошлось. И тут уж, переступая порог, незаметно оглянулся. Радость-то какая: никто за мной не идет. Смотрю дальше и вижу, что как раз напротив моей галстучной секции кто-то стоит. Спокойненько стоит и руку держит этак немного наотлет и вперед. Всмотрелся, а это обыкновенный манекен мужского пола. Лицо, так сказать, неодушевленное. Я, конечно, облегченно рассмеялся и пошел домой. Вот такая историйка.

Но на этом она не кончилась. Назавтра утром вызвал меня мой начальник. Авантажный такой, не очень приятный тип. Его у нас побаивались, но не по-хорошему, а так, за грубый и вздорный нрав. Все он норовил власть свою показать, все гнул силой.

Встретил меня недобрым взглядом, набычился. Руки не подал, сесть не предложил. С места в карьер: «Почему задерживаешь проект?!» Стал я объяснять: дескать, дело новое, сложное, а он и слушать не стал. Побагровел, грохнул кулаком по столу:

— Да что за вздор ты мелешь?! Кто тебе дал право срывать график? — А сам-то, уж я это точно знаю, в нем ни бум-бум. Иначе и вел бы себя по-другому.

Вначале я, признаюсь, обмер, растерялся, молча жду, пока пронесет грозу. А он распалился, кричит, кулаком об стол. Ты такой, ты сякой. Он меня гвоздит, а я не возражаю, но постепенно осваиваюсь с обстановкой. И мучительно пытаюсь вспомнить — на кого же он все-таки похож? Так и вертится в голове что-то очень знакомое, а вспомнить не могу. И вдруг вспомнил — батюшки, да это же тот самый манекен, которого я давеча так испугался. Только этот, правда, кричащий, живой. Ну да разницы в принципе нет.