Чтение онлайн

Но теперь по порядку. На начавшемся курултае Субэдэем был подан доклад о состоянии дел на рубеже Итиля. При этом «Субэгэдэй-батор известил Угэдэй-хана, что народы» [14, с. 219], населяющие западные страны «противоборствуют отчаянно» [14, с. 219]. Источники не сообщают прямо о том, как Субэдэй доказывал необходимость общемонгольского похода на запад, но решение Угэдэя и курултая подтверждает, что доводы первого полководца были существенны и что силами лишь улуса Джучи «повоевать ханлинцев, кипчаков, бажигидов, русских, асудов, сасудов, мажаров, кэшимирцев, сэркэсцев» [14, с. 218–219] и прочих невозможно. Субэдэй и его партия напирали на то, что необходимо «исполнить волю Чингиз-хана — завоевать северо-западные страны и включить их в состав владений Джучи» [33, с. 206].

Решение Угэдэя было следующим: «Да отошлют властители уделов в сей поход самого старшего из сыновей своих! И те наследники, кои уделов не имеют, равно и темники, и тысяцкие, и сотники с десятниками и прочие, кто б ни были они, да отошлют в поход сей самого старшего из сыновей своих! И все наследницы и все зятья пусть старших сыновей в рать нашу высылают!» 114, с. 219]. То, чего Субэдэй добивался в течение нескольких лет, исполнилось. Общемонгольский поход на запад был объявлен. Беспрецедентный по своему размаху, с военной точки зрения он был беспрецедентным и по количеству царевичей-чингисидов, участвовавших в нем. «В походе приняли участие более десяти потомков Чингисхана и его братьев» [47, с. 87]. Не будем их всех перечислять и вдаваться в дискуссии, кто именно из огланов и в какое время принимал участие в военных действиях, потому как количество их колебалось за счет выбывающих и заступающих на должности в течение всей кампании. Но следует сразу же разделить чингисидов по занимаемым ими должностям и выделить из них главнейших. «На царевича Бури, внука Чагатая, было возложено командование над всеми царевичами… на Гуюка, старшего сына Угедей-хана — командование над выступающими в поход частями Центрального улуса» [33, с. 206–207]. Бату командовал туменами из состава своего нарождающегося государства, и хотя Т. И. Султанов утверждает, что «верховное командование монгольской армией было поручено Бату» [33, с. 207], не стоит старшего джучида, по крайней мере на начальном этапе похода, наделять полномочиями джихангира всего предприятия.

В «Юань Ши», кстати, в жизнеописании Субэдэя говорится о том, что «Тай-цзун [124] отдал повеление чжувану Бату пойти походом на запад на Бачмана…» [12, с. 230]. На Бачмана — значит на кипчаков, и лишь на кипчаков. Тем более что современный биограф Бату Р. Ю. Почекаев отмечает, что «свидетельством уникальности похода на Запад стало то, что изначально, по-видимому(курсив мой. — В. 3.), не был назначен его верховный главнокомандующий» [47, с. 86]. Но что это за формулировка «по-видимому»? Нужно наконец-то сломать избитое, размытое представление о колхозной форме управления 150-тысячной ордой и о том, кто же командовал тем походом. Однозначно можно утверждать, что главнокомандующим был Субэдэй-багатур, который отвечал и за войско, и за разведку, и за дипломатию, и за чингисидов. «Направляющим умом этого похода, как и последующего европейского [125] , был Субедей» [7, с. 278]. Именно он «разработал план похода на Запад и блестяще реализовал его (1236–1242)» [33, с. 420]. Субэдэй «воплощал в себе весь накопленный опыт степного охотника и воина, который долго шел за Чингисханом…» [16, с. 279], «отлично разбирался в ведении осадной войны и использовании огромных боевых механизмов, а также использовании пленников в военных целях, приобрел ничем не заменимые навыки ближней и дальней разведки, охраны ставки, взятии городов…». Ко времени курултая 1235 года Субэдэй «накопил колоссальный опыт организации степного войска» [11, с. 87], и потому только он мог быть тем военачальником, на которого возлагалось руководство Великим западным походом. Конкурентов в среде монгольских полководцев у Субэдэя не было. Даже такие безусловно талантливые чингисиды, как Гуюк, Бату или Мункэ, по большому счету, были, может, неплохими темниками на тот момент, и не более [126] .

Чтобы завершить размышления о роли Субэдэя в том эпохальном столкновении Азии и Европы, остается прибегнуть к первоисточникам. В «Сокровенном сказании» черным по белому написано, как Чагатай советует Угэдэю: «Всех наших старших сыновей давай пошлем вслед Субэгэдэю!» [14, с. 219] и «в помощь Субеетаю» [22, § 270] «автор „Сокровенного сказания“, как видим, всячески старается подчеркнуть роль Субэдэя, фактически представляя его главным предводителем похода, а Чингизидов — его „помощниками“»[47, с. 86–87]. Действительно, если бы это было не так, то в таком официальном для той эпохи документе, как «Сокровенное сказание», внимание на этом факте не акцентировалось бы. А вот в «Юань Ши» вообще предельно ясно записано, что Угэдэй приказал Субэдэю «командовать главной армией» [12, с. 230]. И тут добавить нечего, коли уж Великий каан приказал — исполняй! И что поразительно, так это сообщение «Ипатьевской летописи», выделяющей Субэдэя как равного прочим чингизидам, хотя и «не от рода их» [12, с. 19], уж кому-кому, а вот такому незаинтересованному лицу, как православный монах-летописец, можно верить, его подача материала не может не быть абсолютно объективной, что лишний раз доказывает значительность и вес нашего героя в среде «аристократов» монгольской империи, тем более в среде представителей клана борджигин.

Итак, курултай дал добро на завоевание Запада, и, как пишет В. А. Чивилихин, «…главный исполнитель экспансионистских замыслов паразитической степной верхушки, объединения политиков и милитаристов-феодалов, хорошо приспособившихся таскать каштаны из огня чужими руками» [И, с. 87] Субэдэй-багатур направил поводья своего коня в Дешт-и-Кипчак, где его ждали те самые каштаны.

Субэдэй-багатур, после победоносно завершенной войны против чжурчжэней увенчанный титулом «да-цзян», что означает «главный или великий полководец» [12, с. 243, 330], сразу же после курултая направился в центральную часть Дешт-и-Кипчак, ибо ему было предписано Угэдэем «быть в авангарде» [12, с. 230], что не только подразумевало нахождение впереди войска, но и означало в данной ситуации активные разведывательные и дипломатические мероприятия, а также разработку плана будущей войны уже непосредственно на месте. В конце лета 1235 года Субэдэем и его помощниками начала осуществляться полномасштабная рекогносцировка, охватывающая огромные территории по нижнему и среднему течению Итиля, у границ Волжской Булгарии и отрогов Южного Урала.

Ближайших своих противников Субэдэй знал досконально. Половцы, обитавшие в пределах Итиль — Дон, башкиры и булгары оказались первыми, на кого должны были обрушиться монгольские орды. Целью второго этапа вторжения являлись финно-угорские, северокавказские племена, западные половцы и Русь. Завершающим весь поход событием должно было стать всепоглощающее завоевание Западной Европы, завоевание, с которым ни шли бы ни в какое сравнение вторжения гуннов, аваров, арабов, угров (мадьяр) и прочих пришельцев с востока. Разведка Субэдэя работала превосходно, и если в отношении приитильских половцев и булгар ее можно назвать тактической, то действия эмиссаров да-дзяна на Руси и в Западной Европе следует отнести к стратегической ее составляющей. На первом месте в стратегической части плана Субэдэя была Русь. Без нейтрализации этого, даже раздробленного на несколько княжеств, государства поход на запад представлялся невозможным, и, уже в который раз повторяясь, приходится констатировать, что главнейшей задачей, осуществляемой монгольскими военачальниками, было прикрытие фланга, в данном случае северного. О том же, что монгольские шпионы успешно действовали на Руси, говорится в Тверской летописи. «Узнали безбожные татары… о великом богатстве, собранном за многие годы, и двинулись они из восточных стран» [41, с. 161]. Но Русь была лишь одним из этапов в захватнических разработках Субэдэя.

За Русью раскинулись королевства, лучшие воины которых прославились своими кровавыми подвигами в Святой земле и Византии, за Пиренеями и в Прибалтике. Псы-рыцари Папы Римского, распевавшие хоралы, славящие Бога, одновременно с тем сжигая заживо язычников и схизматиков, были ничем не лучше и не хуже свирепых псов Чингисхана в своем рвении к насилию, избиению и грабежу. Столкновение между Каракорумской и Римской псарнями становилось неизбежным, поэтому «разведка монголов, нити которой сходились у Субедея… успела протянуть свои щупальца далеко на запад. Через венецианцев Субедей был в сношениях с самыми разнообразными общественными слоями Европы и, по мнению подполковника Рэнка, сам папа не был для него недоступен» [7, с. 277]. Необходимо отметить, что Субэдэй был прекрасно осведомлен через своих юртаджи о состоянии дел в Западной Европе и еще в 1234–1235 годах во время курултаев, на которых решался вопрос о Великом походе, он располагал сведениями о боевых качествах воинов, с которыми монгольским батурам предстояло схватиться. Вот что посредством выступления Великого каана Угэдэя передает «Сокровенное сказание»:

«…народ там свирепый» [12, с. 309], «страшны они в неистовстве своем» [14, с. 219]. «Это — такие люди, которые в ярости принимают смерть, бросаясь на собственные мечи» [12, с. 309], «и, сказывают, их клинки остры» [14, с. 219]. Конечно же, авторы бессмертного сказания хотели подчеркнуть, что легкой прогулки по западным странам даже железным туменам, ведомым Субэдэем, не будет.

О каком же народе идет речь? Сразу следует отмести в сторону булгар и кипчаков, последних, кстати, Субэдэй еще в 1223 году называл «конюхами», и посему они никак не могут подпасть под разряд «свирепых». Но были в те времена на западе бесстрашные рубаки, о которых хронист XIII века [127] писал: «Подобно бешенымпсам (курсив мой. — В. 3.) или волкам, они грызли собственные щиты; они были сильны, как медведи или вепри; они повергали врагов наземь, их не брали ни сталь, ни огонь» [49, с. 72]. Так кто же они? Ответ однозначный — «щитогрызцы», не кто иные, как берсеркеры — лучшие воины из скандинавов. Именно о них идет речь в повести, написанной в тысячах морских миль по прямой от фьордов Норвегии, Дании или Швеции. Вот так работала разведка Субэдэя! Были ли в тогдашней Европе ратоборцы, за редчайшим исключением, кроме норманнов, о которых упоминали бы источники, как готовых совершить акт суицида, бросаясь на собственные мечи, дабы избежать позора плена? Не было! «Вот и предпочитали воины кончить жизнь „почетным“ самоубийством, до последнего оставаясь свободными» [50, с. 480]. Конкурентами берсеркеров были батуры из армии Чингисхана. Еще раз вспомним того монгола, который убил себя, но не отдался пленившим его грузинам на пытки и растерзание.

Итак Субэдэй-багатур, великий да-цзян, прекрасно осведомленный о физической географии всей Европы, имевший под рукой ее тогдашнюю политическую каргу и знавший о том, что «свирепые» обитают где-то на берегах «последнего моря», прибыв в пределы улуса Джучи, начал подготовку всего предстоящего похода. Согласно повелению Угэдэя монгольские войска из разных частей империи стали прибывать в Дешт-и-Кипчак, предписание Великого каана выполнялось безоговорочно. Задачей Субэдэя в тот момент было не только правильно расположить тумены на исходных позициях, но и разделить некоторых царевичей по разным участкам фронта ввиду их взаимной неприязни, как, например, Бату и Бури.

По мере формирования общемонгольского войска на западном направлении в 30-х годах XIII столетия в среде ученых не утихает великий спор о его численности, и существует ряд прямо противоположных умозаключений на этот счет. Л. Н. Гумилев утверждал, что в составе монгольской армии насчитывалось «30–40 тысяч человек» [34, с. 116], но при этом необходимо помнить, что численность войск собственно улуса Джучи к тому времени составляла три-четыре, максимум 5 туменов, чего явно не хватало для осуществления грандиозных экспансионистских планов, задуманных еще Чингисханом. Э. Хара-Даван называл и другую цифру: «…военная сила… едва ли превышала 230 000…» [7, с. 278], а генерал-лейтенант М. И. Иванин, представитель русской исторической науки второй половины XIX века, допускал, что «Батыева рать достигала численности 600 000 человек…» [7, с. 2791. Очевидно, что последние две цифры представляются абсолютно завышенными, в то время как первая неимоверно занижена. Многочисленные исследования по данному вопросу за последние десятилетия сводят количественный состав всей монгольской армии к 120–150 тысячам воинов, с этими расчетами, скорее всего, и следует согласиться. Однако это не говорит о том, что все эти войска постоянно находились на каком-то одном участке. Кошуны в составах от двух до пяти туменов действовали на нескольких направлениях всего огромного фронта, как, впрочем, и отдельные корпуса и отряды в одну или несколько тысяч нукеров или более мелкие группы разведчиков в несколько сот всадников. Все они были рассыпаны на территориях площадью в несколько сотен тысяч и даже миллионов квадратных километров, поддерживали между собой постоянную связь и готовы были быстро соединиться перед решающей схваткой.

Субэдэй-багатур в то время давно уже вырос из положения командующего, который постоянно имел при себе крупное воинское соединение, в этом не было необходимости, так как вся степная армада находилась в его распоряжении. Он со своей «личной тысячью», которая могла достигать и двух, и пяти, и более тысяч отборных воинов, дефилировал от одной группы войск к другой. В разное время в разных ситуациях он мог быть рядом то с Гуюком, то с Мункэ, то с Бату или Бурундаем, а мог и находиться в своем вотчинном тумене, которым ведал Урянхатай, или же, погрузившись в раздумья или приболев (годы брали свое), довериться в ведении дел своей «тысячи» младшему из сыновей Кокэчу.