Чтение онлайн

Поцеловал я свою Галю в первый раз, как прощались. Война началась, меня в первый же день призвали.

У сельсовета брички стоят, везти мобилизованных в район. Председатель речь с крыльца говорит, а кругом крик, плач такой… Кто на подпитии, кто тверезый. Мы с Галей — в стороне. Плакала, рубашка у меня на груди такая стала, хоть выжимай. Все про одно ей твержу:

— Вернусь — сразу поженимся! Только жди меня…

Кто же мог тогда рассчитывать, что война такой будет. Думали, прикидывали, в месяц-два управимся. А он до самой Волги допер… Ну да теперь и наше время подходит. Турнули его так… Украину вызволили. Письмо получил из дома: живая Галя, вместе с матерью колхозную скотину угоняли, аж в Киргизии оказались. Послал на розыск туда, точного адреса нет. Ответа жду не дождусь…

И голос Феди, и его рассказ так и остались в памяти с пронзительно-свежим дыханием талой воды, говорливой хрупкостью апрельского ледка, дымчато-голубыми лунными тенями.

Упрекнул себя: «Так и не спросил Шевеля, разыскал ли он Галю, получил ли от нее весть».

Поворочался на топчане, солнце прямо в лицо, а вставать не хотелось.

…Освобождение дышать, не думать о том, что было час-два назад, не думать о том, что будет через несколько часов. Считать облака в небе… Угадывать, куда пойдет вон то розовенькое, пухлое, похожее на куличик. Как в детстве. В вольную пору пастушества.

А у костра во дворе шел свой разговор.

— Вижу, смирный ты очень, ласковый… Все на какой-то портретик милуешься. Попадешь на такую, враз тебя скрутит, — поучающе гудел Беспрозваных. Видно, свои у них шел с Федей Шевелем разговор. — Мужик должен быть самостоятельный, в бабские дела не лезть, но и воли бабе не давать. По нашей работе, сам знаешь, когда мы встаем. Выйду во двор, роса дымится, а у моей бабы все уже готово. Полотенце подает, на руки сливает, щи, каша в печи упревают. На весь день. Хорошая у меня баба, работящая и собой пригожая. Кость широкая, а сама ладная, бывало, в молодые годы с платочком как выйдет в круг, не одного уходит. Переплясать ее было невозможно. Шестерых детей выносила: старший, как и я, на войне, а маленький еще в колыбели соску тянет…

Строго с бабой обходился, верно, но и себе баловства не позволял. С другими, то есть, бабами ни гугу… Природная, своя, значит, с ней ты и должен. На всю жизнь, значит, обязался.

— Ну даешь, дядя! — хрипловато-балагуристый тенорок откуда-то из-за избы. Не угадывал Яловой — кто. — Как тебе не приелось?.. Одной всю жизнь обходиться…

— Дурак ты, потому не понимаешь семейного дела, — незлобиво отбивался Беспрозваных.

— Тю-тю на тебя! При чем тут семья… Семья семьей, а дело — делом. Да попадись мне зараз баба… я бы ее… я бы их…

— Что ты знаешь про любовь? — Новый голос с наставительной хрипотцой показался Яловому знакомым.

Уж не Говоров ли, старшина из батальона? Значит, подвезли боеприпасы и продукты. Когда подошли подводы, Яловой и не расслышал. Задремал. Говоров запомнился с первого раза: сильное тяжелое лицо, скрюченные пальцы левой руки. Властное достоинство, с которым он держался, показывали человека бывалого, привыкшего распоряжаться людьми. Кажется, директором школы был он.

— Ничего вы такие про любовь не знаете. Переспал с бабой и чирикает: вот я какой молодец-удалец. Настоящая любовь — это когда тебе жена добрая выпадет. Все прочее — одно баловство.

В песнях все больше про мать поется. Мол, «жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда». Это верно все. Пока мать жива — ты не сирота. В несчастье, в горе — все мать. Защитница горькая, страдалица.

Но жизнь-то у тебя уже своя. И на вольной дороге найди себе такую пару, чтобы на сторону не манило. Чтобы в одной упряжке на всю жизнь.

В молодые годы попалась мне как-то книжечка про семейную жизнь. Писалось в ней, что меж мужчиной и женщиной для счастливого брака согласие должно быть не только в мыслях, но и в постели чтобы ладили. Может, оно и так. Это петух только без разбору. А в человеках поди разберись… Тут уж как судьба положит. Только, по моему разумению, если люба она тебе, если вы в согласии душевном, в уважении, то прочее само поладится… Жену не только по стати берут, а по характеру, по сродству.

— Видно, отбегал ты свое, старшина, вот и городишь теперь в оправдание… — посмеивался веселый казачок.

— Не к тебе речь. Ты, видно, из тех, кто про свои жеребячьи подвиги хвастает, потому что природной своей не верит, сомневается в ней…

— Да что мне, свет на своей законной сошелся? Пусть себе! Вернусь живой, и мне хватит, — отбивался казачок.

— От баловства до паскудства недалеко, — непримиримо загудел Беспрозваных. — Вот ты, веселый человек, скажи: дети, к примеру, у тебя, батя им какой пример?.. Ты про это думал?

Кремневый человек снайпер! Но как он тогда, в зубном кабинете…

Ранней весной с передовой в штаб полка Яловой обычно возвращался через сожженную фашистами деревню. Бурые холмы, ветлы, сиротливо мотавшиеся под холодным дождем, остатки печей, поржавевший трехколесный велосипед у ракиты. На самом краю деревни — маленькая избушка. Безглазые окна, пустой дверной проем.

За те несколько дней, что он не был, избушка преобразилась. Над крылечком повис белый флаг с красным крестом. Дымок завивался над трубой. На гладко выструганной белой двери объявление на машинке о том, что именно здесь по таким-то дням, в такие-то часы принимает зубной врач.

Холодноватый туман в низинах съедал снег, моросил дождь, Яловому показалось, у него заныл зуб. Поежился под плащ-палаткой.

«Надо провериться», — решил.

Да и чудным показался ему этот зубоврачебный пункт почти на передовой. Километра четыре до окопов, не больше. В пределах досягаемости полковой артиллерии.

Наклонившись, шагнул через низкую дверь. Поздоровался и лишь затем увидел сбоку у окна бормашину и зубоврачебное кресло — настоящее, с широкими подлокотниками.

Что-то мирное, несуетное, довоенное было в этой избушке с земляным полом, прикрытым ветками свежепахнувшей хвои, в накаленной докрасна чугунной печурке, в марлевых занавесках на окнах. И наконец в хмуреньком существе с навитыми кудельками, выбившимися из-под белой шапочки, которое, не взглянув на вошедшего Ялового, продолжало копаться в раззявленной пасти здоровенного дядьки. Из тыловых старшин, судя по напряженному затылку в жирных складках, по офицерским «диагоналевым» брюкам и яловым сапогам, сохранявшим еще некое подобие безоблачного блеска. И лишь после того как дядя, осоловело поводя глазами, мыча, выбрался из кресла и Алексей узнал в больном старшину из продовольственного склада, который тут же вытянулся перед ним, щелкнув каблуками («подчищали» в то время тылы, отправляли на передовую), — старшина «знал службу», — лишь после этого докторша взглянула на Ялового, взглянула без всякого интереса, с глухим непроницаемым лицом.

— Вам придется подождать, — сказала. — Впереди вас товарищ с острой болью.

С соснового чурбака, сутуловато горбясь, поднялся немолодой солдат. Никак не мог освободить ремешок, чтобы снять каску, туго натянутую на подшлемник. Яловой помогал ему, солдат морщился, у него разнесло всю щеку, даже застонал. На докторшу поглядывал с такой собачьей преданностью и страхом, что та крикнула:

— Да вы что! Зубы никогда не лечили?

— Впервой, — пробормотал солдат и боязливо опустился в кресло.

Когда докторша сказала, что зуб запущен, лечению не подлежит, придется удалять, солдат жалобно промычал, безнадежно шевельнул большими ладонями в грязноватых трещинах и ссадинах.

Долго хватал ртом воздух, никак не мог подняться с кресла, когда же отважился, докторша показала ему огромный, с переплетенными корнями выдернутый зуб, тут солдат сомлел. Докторша ему нашатырь под нос — оклемался.

Качал головой, удивляясь своей слабости. Косолапя, выбрался из избушки, при встрече с Яловым неловко отводил глаза. Уже тогда о Беспрозваных писали в армейских газетах. Знаменитый снайпер. Сибирский охотник.