Чтение онлайн

Свободное время еще было, и я отправился побродить по окраинному поселку с тайной надеждой найти что-либо на огородах. Вышел на просторную сельскую улочку с узкой асфальтовой (или из спрессованной гальки) пешеходной дорожкой. Аккуратный высокий сетчатый забор (подумалось: вот бы у нас так, а то все заборы из штакетника или глухие), калитки на запоре. В глубине тоже аккуратные домики победней и побогаче, но все довольно просторные, с подвалами, где, очевидно, хранились снедь, дрова и прочие запасы. Жителей не видно, спрятались от возможных напастей в своих подвалах, как в бомбоубежищах. Вот очередной домик. На пороге стоят двое: молодой человека и один пожилой. Смотрят в мою сторону. Я остановился и помахал рукой. Пожилой тотчас подошел, открыл калитку и на чистейшем русском языке приветливо пригласил зайти. Зашел. Разговорились. Оказывается, он русский из маленького ярославского городка Данилова. Семья переехала до или после революции. Жена полячка. Надо же! Наш Хвощинский тоже из Данилова. Вернусь и ему расскажу, может быть, заинтересуется. Подошли молодые (17–18 лет) симпатичные парни, следом выбежала очень симпатичная живая девчонка лет 15–16, дочь пожилого. Ей очень хотелось посмотреть на русского солдата. Пожилой рассказал об оккупации и, указав на парней, сказал, что они из знакомой еврейской семьи и всю оккупацию (5 лет!) он прятал их в подвале. Выходили они размяться только ночью. Натерпелись страху. Если бы узнали немцы, то всем был бы каюк! О немцах говорил с ненавистью, хотя отмечал, что попадались изредка очень порядочные люди. Но вездесущие эсэсовцы — это жуть!

Я подумал, много ли было таких спасателей, как мой собеседник? Сомневаюсь. Спасал из корысти? Но какой? Прочил парней в женихи дочери? Но это не повод рисковать всей семьей. Нет, просто мой пожилой собеседник оказался смелым и, очевидно, добрым, совестливым человеком. Парни на смеси польского и русского, немного стесняясь, стали расспрашивать меня о ситуации. Не придут ли вновь немцы? Узнав, что здесь польская армия, парни спросили, как тотчас записаться. «Успеете», — сказал я, подумав, что вот таких неопытных цыплят сразу кокнут. Несколько раз раздавался свист и разрыв немецких мин и снарядов. Они приседали, готовые бежать за спасительные стены дома или в подвал, но я успокаивал, говорил, что это далеко, бьют по передовой, а она, правда, недалеко, около километра. Поговорив, возвращаюсь к себе. Навстречу идет конфедерат, одетый с иголочки! Поздоровался на чистейшем русском, спросил, откуда я. Ответил, что москвич. А он из Чкалова (теперь Оренбург). Тогда всех «русских» поляков призывного возраста мобилизовали в 1-ю польскую армию, в которую впоследствии влилась прокоммунистическая Армия Людова, сражавшаяся с немцами в оккупированной немцами части Польши.

Подозреваю, что «чистых» поляков в этой армии было мало. Она была создана в противовес Армии Крайовой. Последняя состояла из остатков разбитой в 1939 году немцами и частично Красной Армией польской армии, которая вела полупартизанскую войну на оккупированных территориях. Армию Крайову создало и контролировало польское правительство в изгнании во главе с Миколайчиком. Это правительство считалось (и было!) враждебно настроено к СССР и не признавало присоединение к СССР Западной Украины и Белоруссии. Варшавское восстание под руководством Бур Комаровского, возглавлявшего тогда армию Крайову, было плодом деятельности правительства Миколайчика, и его начало не было согласовано с нашим командованием. После войны было много спекуляций по поводу провала этого восстания. Нас, как и союзников, обвиняли в том, что не было оказано должной помощи восставшим из политических соображений и у поляков провалилось Варшавское восстание с чудовищными потерями. Армии Людова и Крайова враждовали между собой, и поговаривали, что между ними были даже стычки. Две враждующие армии отражали раскол в польском обществе и скрытую борьбу за влияние в Польше. Это отдельная тема. Поэтому ограничусь констатацией фактов. Нам же, солдатам, было не до этого. Главное, разбить немцев и иметь побольше союзников.

Поговорив с конфедератом, я вернулся к себе в часть, обменялся увиденным со своими ребятами, написал, кажется, краткое письмо домой, что жив, здоров, все в порядке, поужинал и лег спать. Завтра артподготовка и наступление. Мне приказали идти утром с дополнительными катушками связи на НП, пока идет артподготовка и немцы будут слабо огрызаться.

Утром без аппетита наскоро позавтракал традиционной кашей из перловки с тушенкой и чаем. С началом артподготовки водрузил на плечи катушки и карабин и пустился в путь. Как обычно, двигался по нитке связи, то держа ее в руке, то стараясь не потерять из виду и не спутать с другими черный, гуперовский провод, протянувшийся по земле. До первого промежутка на краю жилого массива дошел спокойно, а далее двигался вдоль улицы перебежками от укрытия к укрытию (здесь от подъезда к подъезду), чутко прислушиваясь, нет ли налета с немецкой стороны. Иногда с шипящим свистом летели мины и рвались невдалеке, заставляя прижаться к стенке или нырнуть в подъезд. В один из налетов нырнул в подъезд и увидел свет в подвале. Спустился, а там сидят 3 или 4 польских солдата. Перед ними фляжка со спиртом. Закусывают. Спросил, откуда они и как дела. Старший махнул рукой и сказал, что дело дрянь. При переправе почти всю роту перебило. Огонь жуткий. Пришлось вернуться. Остались только они, а вечером или завтра опять попытка пробиться. Правда, другой отряд захватил кусок здания на набережной, а дальше ни шагу. А мы не смогли к ним переправиться и помочь. В общем, хана нам. Настроение у всех было подавленное. Кстати, это были «русские» поляки из «нашей» 1-й польской армии. Я пожелал им успеха (авось пронесет!) и опять перебежками от укрытия к укрытию двинулся дальше к Висле. Вот и набережная. На той стороне почти непрерывная стрельба. Чувствовалось, что там жарко. Быстро свернул влево за 5–6-этажный дом на берегу. Здесь НП.

Поднялся (взбежал) по лестнице на предпоследний этаж. В пролетах кое-где пробоины от снарядов и видны кусок реки и тот берег. В полностью разворошенной квартире расположились наши связисты и отдыхающие разведчики, Шалевич и еще кто-то. Дежурный разведчик (помнится, Хвощинский) с Комаровым и комбатом были на чердаке, где оборудован наблюдательный пункт. Они засекают цели и дают команды на батарею. То и дело наверху, справа, слева, ударяясь о стену, рвутся снаряды и мины, но за стенкой не страшно, тем более что снаряды и мины легкие, малокалиберные. Тяжелыми снарядами бьют редко и где-то в стороне. Изредка перебивают нашу «нитку», и дежурный связист бежит связывать разрыв. Сбрасываю поклажу и сажусь отдохнуть. Хочется перекусить (перед походом на НП аппетит отбивает). Роюсь в разбросанном барахле, разбитом буфете и нахожу банку какао! Сто лет не пил его! Шалевич дает немного песку, я тщательно размешиваю, и мы едим его ложками, запивая водой. Не шоколад, конечно, но вкус ничего. Спустился Комаров и подтвердил, что дело дрянь. Немцы усилили нажим, и наши на том берегу еле держатся, а до ночи переправить подкрепление невозможно. Да и ночью тяжело, вешают ракеты и бьют по площади реки. Но все же удается, улучив ослабление огня, проскользнуть на ту сторону, подбросить кое-какие резервы и вывезти раненых. Как и ожидалось, потери большие. Там наш комбат пятой батареи Михаил Данилин с ребятами. Ранило его, но пока держится и корректирует огонь. Поднявшись на НП, я выглянул наружу и увидел реку. Справа рухнувшие и искромсанные пролеты взорванного моста. Вся река в фонтанчиках от мин, снарядов, автоматов и пулеметов противника. Да, через такой заслон не пробьешься, разве ночью, когда обстрел тише и не прицельный, а «по площадям». На том берегу, на набережной, все дома в дымке разрывов. Отсюда не поймешь, где наши, где немцы. Впрочем, комбат и разведчики уже ориентируются. Однако ощущение безнадежности этой операции. Даже при сомнительном успехе будет много крови. Так думают все, с кем ни поговоришь. Понаблюдав, вернулся в комнату, и, когда стрельба по нашему берегу на время стихла, я вернулся «домой» налегке, быстро и без осложнений.

Впоследствии узнал, что в это же время разведчик 5-й батареи Полунин и связист Панчалидзе пробирались на свой НП. На улицах валялся всякий хлам, и нас предупредили, что там много мин-ловушек, надо обходить все предметы стороной. На одной из улиц Полунин увидел консервную банку и из озорства поддал ее ногой в сторону Панчалидзе. Раздался взрыв, и ранило не Полунина, а Панчалидзе! Он вообще оказался неудачником и часто попадал в скверные истории. Однажды, уже в Германии, он стоял на посту у штаба дивизиона. Была ночь. Вдруг он услышал приближающиеся шаги. «Стой, кто идет?» Молчание, и приближающиеся шаги. «Стой, стрелять буду!» Опять молчание. Шаги совсем близко. Мелькнула эсэсовская фуражка. Выстрел почти в упор, и молчун рухнул на землю. На выстрел сбежались все: от начальника караула до обитателей штаба. Оказалось, что молчун — это комбат нашей батареи Ершов. Он был мертв, пуля попала в голову. В чем дело, как такое возможно? Все очень просто. Ершов ходил к соседям. Там хорошо клюкнули. Кто-то дал ему найденную фуражку эсэсовского офицера. Он спьяну натянул ее на голову и так пошел обратно. Окрика, возможно, не слышал, а скорее не обратил внимания. Дело скандальное! Его кое-как замяли, а домой ушла похоронка: «Погиб в бою с немецко-фашистскими захватчиками…» Сколько еще было нелепых смертей по пьянке! Комбатом тогда у нас стал лейтенант Бойко.

Однако пора идти дальше. Следующая попытка наступления сопровождалась большими жертвами. Заняли всего несколько домов на набережной. Готовились к третьей попытке, хотя считали ее безнадежной, и вдруг приказ: вернуть всех с того берега и перейти к обороне. Восстание подавлено, сообщили нам. Действительно, на той стороне Вислы стрельба прекратилась. Сколько же там было жертв среди восставших и гражданских лиц, думали и обсуждали мы.

Сейчас говорят и трубят (!), что мы и союзники не оказали помощи восставшим. Враки! Я сам свидетель и участник попытки помочь. Возможно, опоздали, или было мало усилий с нашей стороны, или, как говорили, восстание не согласовали с нашим командованием, поскольку у Бур Комаровского, мол, было одно желание: опередить нас, самим освободить столицу и создать свое правительство. В результате к подходу нашей армии немцы сосредоточили здесь крупные силы, и пробить здесь брешь было практически невозможно. Может быть, так, не берусь судить. Знаю только, что мы, солдаты и офицеры, искренне хотели помочь. Было много жертв, но не вышло, и мы понимали, что расправа эсэсовцев над восставшими была чудовищной!

Наступило затишье. Нас переместили немного левее, напротив южных пригородов Варшавы, и мы, как и все, перешли к обороне. Стало спокойно и тихо. Редкая перестрелка через реку. Напряжение спало. Наступила передышка, хотя мы понимали, что это ненадолго! Действительно, через пару-тройку дней нас вновь перебросили, уже севернее Варшавы, где сохранялся плацдарм немцев на нашем, правом, берегу Вислы. Приказано ликвидировать их плацдарм и захватить наш плацдарм уже на том, левом, берегу.

Полк занял позиции под Яблонной-Легионовой, и сразу же началась подготовка к наступлению. Наш комвзвода Комаров впервые взял меня с Шалевичем на поиск места и сооружение НП в расположении поддерживаемого пехотного подразделения с последующим дежурством на НП. Это доверие мне польстило. Наконец-то моя близорукость не служила препятствием и я причислился к негласной элите батареи (элитарность и уважение определялись степенью опасности, и все, кто оказывался на передовой с пехотой, удостаивались этой чести). Это было мое первое участие в наступлении в общих рядах с пехотой и потому запомнилось особенно ярко.

Вечерело. Немцы непрерывно огрызались минометным огнем. Догадывались, что готовится наступление. Мы взяли у старшины лопаты (выбирали поострее и крепче, немецкие; наши были значительно хуже, тупые, из непрочного, гнущегося железа), я карабин, а Шалевич автомат за спину и во главе с Комаровым пошли к передовой. Чем ближе, тем отчетливей стрельба и минометные разрывы. Стало понятно, что будет туго, опасно, придется сооружать НП при непрерывном обстреле. Однако мы шли с Комаровым, которому, как я отмечал выше, бесконечно доверяли и знали, что он напрасно рисковать нами не будет и организует все наилучшим образом.

Остановились у второй линии окопов. Уже посвистывали пули, но на излете. Комаров приказал залезть в траншею и ждать его возвращения. Он сам пойдет вперед и выберет место для НП. С этими словами он быстро пошел вперед к слегка заросшей, неглубокой лощине, которая примыкала к первой линии окопов. Лощина и весь передний край почти непрерывно обстреливались из минометов. Мы стояли в траншее бок о бок и напряженно вглядывались вперед, пытаясь определить, куда направился Комаров. Совсем стемнело. Смутно просматривались отдельные деревца лощины и вспышки минометных разрывов и трассирующие очереди автоматов и пулеметов. Прошло минут двадцать, и вдруг у моего левого уха, между мной и Шалевичем, прогудела пуля на излете. Мы шарахнулись друг от друга и пригнулись за бруствер. Несколько сантиметров влево или вправо, и попало бы прямо в лоб. Опять повезло! Сколько еще было этих «повезло». Вот из темноты вынырнул Комаров и скомандовал: «За мной короткими, совсем короткими перебежками». С концом очередного налета мы ринулись к лощине. Комаров вскочил в чей-то блиндаж, вырытый в крутом скате лощины. Мы за ним. В блиндаже находились офицер и связист на телефоне. Тут же со всех сторон раздались удары очередного налета. Посыпался из щелей наката песок. Но в блиндаже не страшно. Отдышались, и Комаров приказал рыть блиндаж рядом, в нескольких метрах от этого блиндажа. «Только в перерывах между налетами! Засвистело, зашуршало, ныряйте в блиндаж. Я договорился, здесь командир нашей роты (или батальона)», т. е. тех, кого поддерживает наша батарея. И вот мы оборудуем НП под обстрелом. Сбросили шинели и оружие. Налет кончился. Мы выбегаем и лихорадочно роем яму под блиндаж, примерно 3 на 3 метра, глубиной 1,5 м. Самое трудное вначале, когда ты на виду и падаешь на землю при каждой очереди над головой. Хорошо, что земля песчаная с тонким слоем дерна. Начали, конечно, сбоку, прикрывшись от пуль довольно крутым скатом лощины, хотя вылезать наверх приходится. Пот льет, сердце бешено стучит. Бросок за броском комьев земли. Чаще, чаще и побольше на лопату. Услышал свист мин, скатываешься в блиндаж. Но вот уже образовался бруствер. Глубже, глубже, и уже не так страшно. Только прямое попадание опасно, а это редкость. Протянули связь из батареи. Яма готова. Привезли напиленные где-то бревна для наката («Студебекер» остановился у траншей второй линии, а оттуда бежишь что есть мочи с бревном). Бревно к бревну, сверху солома, затем земля, и накат готов. Даже два слоя бревен положили. Теперь только тяжелый снаряд пробьет, а это совсем маловероятно. Замаскировали сверху ветками, постелили толстый слой соломы внутри, и блиндаж готов. Рядом ровик для стереотрубы. Каких-нибудь 1,5–2 часа, и вполне приличный НП готов! Правда, повезло, что налеты стали реже и затем совсем прекратились. Это обычное дело, к ночи все стихает. На это и рассчитываем всегда. Установили связь с батареей. Завтра пристрелка и затем наступление. Нет, никто нам не говорил о дате наступления, но опыт подсказывал, что через день начнется. Будет ли удача?

Остаток ночи удалось поспать, растянувшись на толстом слое свежей пахучей соломы. На телефоне дежурил Головин. Днем была пристрелка, притащили еще несколько катушек, попеременно с Головиным я дежурил на телефоне. Предположение о завтрашнем наступлении подтвердилось к концу дня, когда вечером стали подходить и размещаться в окопах свежие части. Близ передовой сосредотачивались танки. Впрочем, это не было для нас новостью, а только уточнением времени начала. Между дежурствами достал из вещмешка несколько свежих брошюрок, в которых были юмористические рассказы Чехова, фронтовые — Алексея Толстого, еще кого-то (тоненькими брошюрками из классиков и советских писателей нас снабжали регулярно). По просьбе окружающих бойцов читал вслух, в том числе и во время артподготовки, когда в наш блиндаж-землянку набились и наши, и чужие. Чеховские рассказики вызывали ответный смех. Толстой тоже вызвал смех, но другого рода — горький и иронический. Помнится, там описывалась ситуация на НП батареи во время наступления, где один за другим гибли связисты, восстанавливая порванную минометным огнем связь под непрерывным обстрелом. Описание было талантливым и для рядового читателя вполне правдоподобным. Но мы сразу почувствовали фальшь. ТАК не ведут себя на передовой, это чистая выдумка. Обидно.