Чтение онлайн

Миша молчал и вдруг, страшно побледнев, упал на колени и, трясясь, произнес: «Не могу… страшно… освободите…» — «Ты что, спятил? Как ты смеешь, такой-сякой!.. Живо вставай и бегом за командой… Иначе трибунал!» — закричал Павел. «Не могу… не могу…» — бормотал Миша, не вставая с колен. Козиев как-то увещевал его, но Михаил дрожал, по лицу текли слезы. Он не двигался с места. Артподготовка кончилась. Тогда Павел выхватил пистолет и в бешенстве закричал: «Немедленно встать и марш в атаку, или я тебя, говнюка, тыловую крысу, пристрелю!» И пристрелил бы! Горяч и нетерпим был Павел. Дело приняло нешуточный оборот. Козиев перехватил руку Павла и бросил: «Стоп! Этого еще не хватало! Ты что, не видишь, что он невменяем. В таком состоянии не может он командовать, придется нам идти, и, скорее всего, уже поздно…» Чертыхаясь и проклиная Чалыха, Павел выбежал из землянки. Подбежав к другой землянке, где с тревогой ожидала команды штурмовая группа, он скомандовал: «За мной, живее…», и бросился к нейтральной полосе. Группа высыпала наружу и кинулась догонять Павла. Следом припустился Козиев, зло буркнув Чалыху: «После боя разберемся!» Чалых, видимо, очухался, вылез наружу и побежал за всеми. Когда группа оказалась на нейтралке (она почти успела добежать до немецких траншей), грянул ответный немецкий минометный налет. Все залегли. Кругом рвались мины, часть рвалась, ударившись о редкие деревья. Застонали раненые: Дубровский, еще кто-то и Чалых! Его ранило, кажется, в копчик. Налет стих, Павел отполз обратно и стал помогать перевязывать раненых. Чалых крикнул: «Паша, помоги, меня ранило!», но тот даже не обернулся, буркнув: «Успеется, подождет… этот трус подвел всех…» Раненых поволокли обратно, передали оставшимся на НП солдатам, а те уже отправили их дальше в тыл. Штурмовая группа двинулась вперед и заняла первую линию немецких траншей, куда я и подоспел. Вот такая история. Еще раз подтвердилось: нельзя возглавлять атаку новичкам. Оправдание, что пусть и они повоюют, а не только мы, не раз уже смотревшие смерти в лицо, здесь не подходит. Оборачивается такой подход потерями, а то и гибелью простых солдат. Ну, а Чалых «искупил вину» ранением. После войны он, как фронтовик(!), легче, чем другие, продвигался выше и выше, стал полковником Генерального штаба.

Продолжу про атаку. Капитан Козиев взял на себя командование группой, приказывает двигаться дальше в глубь леса. Осторожно продвигаемся по редкому лесу, заросшему кустарником, соблюдая дистанцию между собой и постреливая короткими очередями по кустам для предупреждения возможного огня противника. Вскоре натыкаемся на вторую линию окопов и ходов сообщения и прыгаем в них. Сзади идет связист, Головин, разматывая катушку связи с оставленного нами командного пункта. Там теперь промежуток. Плохое зрение мне не мешает (как под Шнайдемюлем), поскольку справа и слева идут свои ребята, которые вовремя заметят опасность. Эти окопы также оставлены немцами, и никого не видно. Задерживаемся здесь, пока один из самых ловких разведчиков дивизиона, Рысь, разведает местность впереди. Вдруг справа от меня, за поворотом траншеи, там, где расположились Шалевич и Хвощинский, раздаются короткие автоматные очереди. Оказалось, что прямо на них выскочил из-за кустов немец с огромным ящиком за спиной, похожим на термос. «Хенде хох!» — крикнул Шалевич, направив на немца автомат. Тот вскинул руки и произнес традиционное: «Гитлер капут!» Шалевич приказал сбросить ящик и быстро («цурюк!») идти в окоп. Немец скинул ящик и, когда тот коснулся земли, резко сиганул в кусты. Ребята дали очередь, правда, с опозданием (расслабились и опешили), но немец был таков. Ладно, решили они, думая, что немец нес завтрак, и предвкушая хороший перекус (перед атакой, как всегда, никто ничего не ел). Оказалось, что это немецкая рация. Разочарование. Появился Рысь и сообщил, что впереди на ближайших 50–70 метрах пусто, и мы двинулись дальше за Рысем, держа от него небольшую дистанцию в пределах видимости. Скоро посветлело, значит, лес кончается. Остановились. Рысь выполз на край опушки и обнаружил минометную батарею, стреляющую в нашу сторону. Он отполз, а мы притаились в густом кустарнике. Командиры определили по карте координаты этой батареи и решили дать команду нашей батарее на обстрел. Но не тут-то было! Связь нарушилась, где-то обрыв. Головин отправился по нитке ликвидировать обрыв, но через несколько минут вернулся. Провод перерезан, и дальше его нет, сзади появились немцы, они, наверно, его уволокли, а рядом уже протянули свой провод. Он, на всякий случай, его тоже перерезал и разбросал концы. Рысь и еще один разведчик обследовали правую и левую стороны. Везде немцы, мы окружены, но они пока не знают о нашем присутствии, заняты своим делом. Пытаемся наладить радиосвязь. Соболев предлагает вызвать огонь на себя, но рация также отказала. Связи теперь нет. Приказано занять круговую оборону, не шуметь и не высовываться. Расположились в заросшей неглубокой выемке, окруженной кустами. Стрелять только по команде. У всех мрачное настроение. Обидно в конце войны попасть в такую почти безнадежную ловушку. Время от времени Рысь осторожно выползает на разведку, в разные стороны, а мы напряженно ждем с оружием на изготовку, изредка вполголоса переговариваясь. У каждого свой сектор обзора. Проходит 20–30 минут, возникли какие-то звуки со стороны немецкой батареи и нарастающий шум впереди, справа. На разведку опять отправляется Рысь. Через несколько минут он бегом, не прячась, возвращается и сообщает, что батарея поспешно свернулась и улепетывает, а справа за танками появилась штурмующая группа наших соседей. Мы вскакиваем и, не дожидаясь команды, бежим к опушке. Там пусто. Валяются брошенные ящики из-под мин, ручные гранаты с длинными ручками, кстати, очень удобные, в отличие от наших, разбросано еще какое-то имущество, и, конечно, вырыты позиции для минометов. Кто-то первым подбегает к ближайшему блиндажу и бросает во вход гранату. Взрыв, дым. Заглядываем. Там пусто, только толстый слой соломы. В стороне, на взгорке, второй блиндаж. Рысь крадется к входу, а мы стоим и лежим полукругом с нацеленными на вход автоматами. Он бросает внутрь одну за другой две гранаты, ловко прижавшись у входного проема от разлетающихся осколков. Еще не рассеялся дым от взрывов, как в проеме возникает фигура немца с поднятыми руками. Несколько человек инстинктивно дают по нему очереди из автоматов, но все мимо. Ну и повезло солдату, ничто его не задело, ни гранаты, ни автоматные очереди. Сдавшийся подходит ближе с поднятыми руками и традиционными словами «Гитлер капут». Его окружают, усаживают на ящик и комбат или Комаров с помощью Шалевича начинает допрос. Он охотно рассказывает, что сам авиатехник, что его и почти весь персонал аэродрома, кто еще способен носить оружие, направили под угрозой расстрела сюда, на передовую, добавив еще срочно призванных сопляков-школьников из «Гитлерюгенда», которые трясутся от страха и ничего не умеют. Кое-кто из этой команды сбежал по дороге, ему это не удалось. На позиции он заснул после дежурства и не слышал, как все смылись, и очень рад, что для него война кончилась… Пленного отправляют в часть под конвоем одного бойца нашей команды.

Пока налаживалась связь с батареей и с соседями, мы разлеглись в блиндаже на соломе, выставив наверху часовых-наблюдателей. Ведь следующая группа траншей противника просматривается совсем рядом, метрах в 200 впереди. Правда, там никто не маячит и огонь не открывает. Комдив Козиев ушел на связь с соседями и за дальнейшими указаниями. Кроме того, он намерен прислать подкрепление в нашу поредевшую штурмовую группу, точнее, прислать кого можно из дивизиона. Вскоре на смену Козиеву пришел наш комбат Бойко с парой бойцов, потом появился старшина с помощником, нагруженные термосами с горячей кашей, хорошо сдобренной тушенкой, и чаем. Вот это оперативность! Молодец! Не успели поесть, как немцы стали обстреливать нас минометным и орудийным огнем. Следом пришла команда изготовиться к следующей атаке в сопровождении танков (для меня это первое участие в танковой атаке). Бросив еду, мы высыпали наружу и залегли цепочкой вдоль бугра, хоронясь от разрывов (ныряли в свежую воронку, так как повторное попадание маловероятно). Немцы открыли по нам редкий огонь. Взрыв справа, слева, сзади, впереди, но, к счастью, мимо. Вот один за другим, соблюдая дистанцию, подошли тяжелые танки «ИС» (Иосиф Сталин). Начало темнеть. Прогремела короткая артподготовка, и танки двинулись вперед. Мы, по команде, вскочили и двинулись бегом вслед за танками, хоронясь по возможности за их броней. Свистят противотанковые снаряды (болванки) и поют пули от автоматных и пулеметных очередей противника. Стреляют танки. Впереди какое-то марево: не то от взрывов, не то от дымовых шашек, пущенных немцами. Впрочем, я все равно не различаю и держусь остальных. Танки то и дело останавливаются, поджидая нашу братию, которая должна успеть заметить и обезвредить противника с фаустпатроном. Нашим «ИС» болванки не страшны, а фаустпатрон — смерть. Вдруг я споткнулся. Мать честная — размоталась обмотка! Недаром я их ненавидел. Нагнулся кое-как замотать. Пробегающий мимо офицер (Комаров?) крикнул: «Скорей, не задерживайся!» Ушло около минуты, и я бросился догонять танки и своих. Вдруг я увидел, как загорелся один, затем другой танк. Неужто удалось пробить такую толстую броню или попали в моторный отсек? Подбежав ближе, я понял, что это была уловка. Танкисты, вынужденные притормаживать, поджидая пехоту, превращались в малоподвижную цель. Тогда они бросали рядом дымовую шашку, имитируя попадание в них снаряда, и противник прекращал обстрел, считая, что танк подбит. Однако где наши? Быстро темнело. Стрельба уменьшилась и вскоре затихла, а я метался между воронками, не находя своих, уже впереди танков и боялся проскочить в расположение противника. Наконец, в одной колоссальной воронке (диаметром 5–6 и глубиной до 3 метров) услышал тихий говор и с облегчением обнаружил свою команду, присевшую на ее дно. Мелькали огоньки куривших махорку. Выслушав шутки, довольно грубоватые, в свой адрес, я молча уселся рядом. Теперь все в сборе, потерь нет, надо занимать позицию до утреннего наступления.

По команде комбата все выбрались наружу и уже совсем в темноте обосновались среди кустиков, метрах в 100 впереди воронки. Стали поспешно рыть временные укрытия, ровики, обливаясь потом. Надо было схорониться от возможного обстрела как противника, так и своей артиллерии. Последнее нередко случалось в столь неопределенной обстановке. Впереди, метрах в 50, смутно проступал уходящий ввысь откос насыпи. Всем хотелось пить. Но где взять воду? Старшина вряд ли нас найдет. Мне показалось, что я знаю, где можно раздобыть воду, и, схватив несколько котелков, я направился вперед к насыпи. Стало уже совсем темно. У подножия насыпи я действительно обнаружил небольшой ручей. Выбрав место поглубже, осторожно зачерпнул котелки, и тут прямо над головой с насыпи внезапно затрещало. Я поднял голову и увидел прямо надо мной пульсирующие в темноте язычки пламени. Немецкий пулемет! Он бил в сторону наших позиций в нескольких метрах от меня, а у меня нет даже автомата. Я оставил его, нагрузившись котелками, чтобы не мешал. Пулемет так же внезапно смолк, и, подхватив котелки, я побежал обратно. Там было некоторое смятение. Тушили только что разведенные костры. После того как я показал, откуда стреляют, открыли автоматный огонь по верху насыпи. Пулемет больше не возникал. Вскипятив все же воду в яме на небольшом костерке, мы поужинали сухарями с кипяточком и устроились на ночевку, выставив усиленную охрану. Ночь прошла спокойно, никто не беспокоил. Традиционных немецких осветительных ракет тоже не было. Возможно, боялись себя обнаружить. Однако напряжение у всех не спадало.

Наступил хмурый рассвет. В разных местах раздавались редкие выстрелы. Комбат Бойко взял меня, Шалевича, Хвощинского, фельдшера Башкина, связиста для устройства НП. Торопил, вот-вот должна начаться артподготовка, а он еще не скорректировал огонь батареи. Поднялись на насыпь с оружием на изготовку и с саперными лопатками за поясом. Кто-то нес пару хороших немецких штыковых лопат. Вдоль насыпи проходила немецкая траншея, в которой лежало 3 трупа совсем молодых немецких парней, рядом валялись их сумки. Может быть, это они стреляли вчера вечером и их подстрелили ответным огнем? Но пулемета не было. Странно, что немцы не убрали трупы — это так не похоже на обычное поведение противника. Убитых, как обычно, обыскали. В сумках была какая-то мелочь, а с убитых сняли часы и одни отдали мне. Теперь я с часами, но было как-то не по себе брать у мертвого, хотя я не подал виду, еще засмеют. За траншеей был взгорок. Комбат поднялся, слегка высунул голову и тотчас отпрянул. Спустившись, велел мне подняться и быстро выкопать на краю взгорка ячейку, маленький окопчик, ровик на 2–3 человек. Здесь будет НП, откуда будет корректироваться огонь батареи. Остальные легли перед взгорком. Я взял штыковую лопату (удобней и быстрей копать) и осторожно полез наверх. Комбат покрикивал: «Не трусь, лезь выше, выбери, где лучше, и живей копай!» Зачем? Лучше копать сзади, вгрызаясь в верхушку взгорка. Дольше, но безопаснее и, главное, надежней. Наверно, он просто торопится. Вылезши наверх, я увидел перед собой широкую панораму местности, огромный простор, уходящий до самого горизонта. Вдалеке, слегка справа, поблескивала вода широкого здесь Одера, за которым смутно проглядывали очертания большого города. Это был Штеттин, а на этом берегу — плохо различимое мной предместье города Альтдама — цели нашего наступления (кто первый захватит Альтдам — получит звезду Героя!). Слева было несколько мелких кустов, слегка загораживающих панораму, а рядом была глубокая борозда края пахоты. Хорошо, легко копать, а при обстреле есть куда нырнуть, подумал я и решил расширить и углубить борозду. Подумалось, успею ли? Ведь я торчу, как перст, надо торопиться. Только я воткнул лопату, как раздался характерный треск очереди немецкого пулемета и меня больно, словно крепким кнутом, хлестнуло по правой ноге и слегка обожгло левую. Ноги подкосились, я свалился и отполз вниз. Левая ватная штанина была разорвана в клочья, а правая прорвана немного, имела две дырки, из которых сочилась кровь. В голове пронеслось: повезло, ранен в правую ногу, если было бы чуть повыше, то попало бы в живот или голову и тогда все. «Ранен?» — крикнул кто-то. Я кивнул, ко мне подполз Башкин и, достав из своей сумки бинт, начал перевязывать левую ногу поверх разорванной в клочья штанины. Я крикнул, что попало в правую. Он осмотрел ее и, увидев следы крови, стал перевязывать правую. «Сквозная рана», — произнес он. Меня стащили вниз, и я попытался встать, опираясь на автомат. Левая нога заболела, но стоять было можно. Правая болела меньше, но не слушалась и подкашивалась, как чужая… Меня свели к ночной позиции и, убедившись, что я могу кое-как ковылять, опираясь на левую ногу, дали провожатого (Леончика?). Опираясь на него и на автомат, я, под грохот начавшейся артподготовки, доковылял с остановками да огневых позиций своего дивизиона, не обращая внимания на редкие минометные налеты с немецкой стороны. Идти было трудно, правая нога подламывалась, и пронизывала боль.

Пока подошла санитарная машина, я сдал старшине автомат, рассказал в штабе о ситуации на передовой и на вопрос начальника штаба Коханова уточнил на карте дислокацию группы комбата. Начался штурм Альтдама, но меня это уже не касалось. Я, уже второй раз, ехал в машине с другими ранеными в нашу медсанроту, радуясь в душе, что легко, совсем легко, отделался.

Впоследствии Шалевич рассказал мне, как сложилась атака нашей штурмовой группы после моего ранения. Вот несколько эпизодов.

В тот день при штурме Альтдама по-глупому погиб парторг нашего полка тишайший и скромнейший майор Тихомиров. Он перед атакой пришел в захваченный у немцев блиндаж, где была штурмовая группа, наш комбат Бойко и еще несколько офицеров. Когда немцы начали вести довольно интенсивный артобстрел наших позиций из тяжелых, очевидно корабельных, орудий, Бойко и еще кто-то стали подначивать Тихомирова, что он редко бывает на передовой, все в тылу ошивается и небось от страха не знает, куда сейчас деваться. Почему-то это задело Тихомирова, и он вылез из блиндажа, сказав, что пойдет к солдатам, поддержать их. Кто-то из офицеров отговаривал его, говоря, подожди конца обстрела, а наш комбат все посмеивался, говоря, ползти придется и еще что-то обидное. Тихомиров не стал слушать и во весь рост пошел от ровика к ровику. Тут его и накрыло осколками снаряда от очередного разрыва. Попало в живот и другие части тела. Правда, солдатики быстро оттащили его и отправили в медсанроту. Но ранения оказались роковыми, а организм слабым, и он скончался. Мы, солдаты, очень огорчились гибелью этого интеллигентного и всегда доброжелательного человека и даже винили в этом нашего комбата за его неуместные и грубые подначки.

Был еще один эпизод, когда Бойко повел себя, мягко говоря, нехорошо. Изложу рассказ Шалевича. После артподготовки наша группа пошла в атаку на пригороды Альтдама вместе с танковой группой. Возглавлял группу сам комбат Бойко. Кругом рвались снаряды, правда, редкие. Вдруг ближайший танк остановился. Подбежав к нему, узнали, что только что убило командира танка, стоявшего в открытом люке, и экипаж не знает, что дальше делать. «Я старший по званию, слушай мои приказы! — крикнул Бойко. — Вперед под нашим прикрытием!» Он был умелым и не трусливым командиром и быстро ориентировался. Танкисты подчинились, и группа буквально влетела на одну из улиц городка. Первый дом. Пусто. В следующем кто-то ворочается в подвале. Немцы! Хвощинский бросает пару гранат в окошки подвала, и все врываются через открытую дверь в подвал. Боже! Там мечутся куры и никаких немцев. Вот следующий дом. Вбегаем в палисадник и видим впереди трех немцев, стреляющих в противоположную от нас сторону, и одного, лежащего рядом с ними. «Хенде хох!» — крикнул Шалевич. Все направили автоматы на противника. Немцы тотчас бросают оружие и поднимают руки. «Стреляете, гады, ети вашу так!» — крикнул Бойко. «Нет, нет, я не стрелял!» — произнес на русском языке один, лежащий сбоку, и с трудом сел. Он был ранен в руку или ногу, которые были в крови. «Так ты русский! Власовец!» — яростно произнес Бойко. «Нет, нет!.. Я пленный… меня заставили идти с этими, переводчиком… меня ранило, а они даже не перевязали», — почти простонал раненый. Бойко достал индивидуальный пакет и начал перевязывать раненого. Вдруг, бросив перевязку, он вскочил и скомандовал: «Кончайте всех!» Раненый что-то хотел сказать, но затрещали автоматы, и все сдавшиеся рухнули на землю.

Почему Бойко так поступил? В пылу боя? Под влиянием каких-то воспоминаний? Все ребята были ошеломлены и никогда не вспоминали эту сцену. Они выполняли приказ. А Бойко? Вскоре он был тяжело ранен и контужен под Берлином и долго не мог оправиться. Много лет спустя на одной встрече однополчан ему задали вопрос о расправах с пленными. «Не помню этих случаев», — был его ответ, казалось, вполне искренний. Контузия вышибла все плохое из памяти?

Вернемся в медсанроту. Вскоре я лежал в приемной операционной палатки на походной кровати, уже раздетый, укрытый одеялом и шинелью и ждал очереди в хирургическую часть палатки. Перед этим медсестры, с моей помощью и с помощью здоровенных ножниц, стащили всю одежду: ботинки с обмотками, рванину брюк и кальсон, грязную донельзя телогрейку и гимнастерку. Затем наложили временную повязку вместо старой, пропитавшейся кровью, и я, опять с их помощью, помылся, точнее, кое-как ополоснулся и надел чистое. Хирург освободился, мне поднесли полстакана разведенного спирта, сделали противостолбнячный укол и отправили в хирургическую. Хирург, здоровый мужик, которого все боготворили, стал манипулировать над моей раной. Он быстро орудовал, ласково приговаривая: «Потерпи чуток (когда было особенно больно), ты, братец, легко отделался… у тебя пустяковая сквозная рана, кость слегка задета, сейчас сделаем дренаж, чтобы вся дрянь вышла… скоро поправишься и забудешь о ране…» Закончив обработку раны и перевязав, меня отправили обратно. Переодели в чистое нижнее и верхнее белье, правда, не новое, а б/у, заплатанное и застиранное, но было необычно приятно чувствовать себя чистым. Уложив на койку, мне буквально поднесли еще полстакана разбавленного спирта и чего-то горячего, наверно обеденного. Я совсем осоловел, в голове шумело, но настроение было приподнятое. Было ощущение небывалого везения, и, главное, совсем спало напряжение последнего времени. Пару часов назад передовая, а тут лежишь в чистоте, и кругом тихо, мирно, никаких выстрелов, за палаткой тихий говор и чирикают птички.

И тут в палатку вошел и присел около моей кровати лейтенант, вытащив из планшетки большой блокнот. Он представился корреспондентом нашей газеты «Советский артиллерист» и сказал, что хочет узнать правду из первых рук. Несмотря на хмель, у меня мелькнула мысль: что же ты на передовую не поехал, там бы все сам и увидел. Он стал расспрашивать о штурме Альтдама, и я рассказал все, что видел и чувствовал в эти два дня, стараясь не приукрашивать события. Он что-то писал в блокнот и, к моему удивлению, все выспрашивал, сколько наша группа и я лично истребили немцев. Я сказал, что это совсем не главное при штурме, что при атаке стреляли перед собой по кустам, но кого и сколько немцев задело или убило, не видел и не знаю. Главное же, как мы занимали намеченные позиции, как вели себя во время атаки, хотя сами не пехотинцы. Тут меня перевели в палатку для раненых, корреспондент еще что-то спросил и, попрощавшись, ушел, а я свалился на койку и тотчас уснул.

Вскоре после падения Альтдама медсанрота переехала в один из немецких поселков, и мы расположились в доме на расстеленных циновках. Здесь мне вдруг стало все хуже и хуже. Болела нога, температура подскочила до 40, и я находился в полубредовом состоянии, ничего не ел, только пил. Пришел хирург и сказал, что все нормально, это реакция на операцию, через день-другой пройдет. Следует напомнить, что тогда еще не было антибиотиков, мне давали какие-то таблетки, кажется жаропонижающие. Действительно, я быстро оклемался, нога стала меньше болеть, и началась нормальная госпитальная жизнь выздоравливающего пациента. Каждый день делали перевязку, давали пилюли, заставляли понемногу двигаться. Я, как и другие, писал домой письма, что легко ранен, скоро поправлюсь, что скоро конец этому проклятому фашизму и вот-вот наступит мир. Медсанрота опять переехала в городок Нойдам. Нас разместили на кроватях в светлой комнате, на 2-м этаже чистенького домика. Стали поступать газеты, журналы, на которые мы набрасывались за новостями. Однажды сосед, читая газету «Советский артиллерист», обратился ко мне; «…Тут про тебя написано… Возьми газету на память…» Я взял газету и стал читать довольно большой подвал о героизме наших артиллеристов при штурме Альтдама, написанный довольно стандартным, суконным языком. Там, в частности, писалось примерно следующее: «…ефрейтор Орлов В. А., участвуя в штурмовой группе, огнем своего автомата уничтожил несколько десятков фашистов…», далее отмечались еще какие-то подвиги ефрейтора и его товарищей. Боже, зачем такие враки про меня, про товарищей, да еще в стандартной для того времени форме! Нам было трудно, опасно, но выдумывать зачем! Мне стало невыносимо стыдно, и я сказал, что это не про меня, просто однофамилец. Сосед и другие сопалатники не поверили и сказали: «Зря расстраиваешься. Они всегда врут, но для памяти возьми, если останешься живым, будет о чем вспомнить…» Я повторил, что это не обо мне, и газету не взял, было противно. Сейчас понимаю, что зря не взял, действительно была бы память…

Наступил апрель, я шел на поправку, уже мог немного ходить, правда, прихрамывая. Боль почти прошла, скоро выписка, и пора возвращаться к своим в часть. Кругом все говорило о подготовке наступления на Берлин. Мимо проезжала масса техники. Такого скопления разного рода войск мне еще не приходилось видеть. Было ясно, что готовится мощное последнее наступление. От приезжавших шоферов узнал, что наш полк уже на плацдарме, оборудует позиции. Немцы ожесточенно обстреливали переправу через Одер. На днях там был убит командира нашего полка подполковник Островский, которого многие офицеры считали лучшим из всех командиров, побывавших на этом посту. Большая потеря.