Чтение онлайн

В жизни семьи наступила некоторая стабильность, даже относительное благополучие. Из-за моих заработков и рабочей карточки стало хватать на пропитание, исчезло ощущение постоянной стесненности в средствах, тем более что потребности сводились к пропитанию, а на будущее не загадывали, жили одним днем.

Шли военные будни. Вставал в 7 часов вместе с мамой, слушал новую сводку с фронтов, обычно неутешительную. Затем завтракал (каша манная или пшенная, чай с куском сахара и хлеба), готовил бутерброды на работу (по куску черного и белого хлеба с чем-то, приготовленным из продуктов, которые давали по карточкам: яйцом, селедкой, отварным мясом, повидлом, редко маслом). Заворачивал их в газету или грубую бумагу, бросал в «авоську» и выскакивал на Арбат. Дальше шел через Спасопесковский переулок пешочком по знакомым переулкам на Малую Никитскую в Дом звукозаписи. Погода в то лето стояла теплая, солнечная, дождей было мало, и эта утренняя прогулка была приятна. После работы возвращался тем же путем. Дома ужинал (опять каша, реже картофель в мундирах с селедкой или маслом, чай с куском сахара или ломтиком хлеба с повидлом), слушал радио, переваривал информацию и разные пересуды о войне на моей и маминой работе, соседей и рассуждения, что дальше будет. Звонил своей школьной подружке Неле, тете или ее дочери. Кроме своих новостей и забот все сводилось к войне, к непрерывному отступлению наших войск, к тревоге за родственников, попавших под оккупацию, к непредсказуемости дальнейших событий.

Плохие сводки с фронта, где почти всегда говорилось про упорное сопротивление, значит, наши отступают, или ожесточенные бои — значит, немцы прорвали оборону. Каждые 3–5 дней появлялись новые «направления», все ближе, ближе к Москве, к Киеву, к Ленинграду, плодились слухи о шпионах. Из Москвы выселили (интернировали) всех немцев. В соседней квартире забрали и увезли старушку — немку около 70 лет. Ну какая она шпионка! А в голове одна и та же мысль: когда же наступит хоть какой-нибудь успех на фронте?! И так каждый день.

Где-то в середине июля началась частичная эвакуация из Москвы, сначала малозаметная. Вывозили в основном детей и престарелых родителей к родственникам в глубокий тыл (Северный Кавказ, Закавказье, Заволжье, Урал, Сибирь, Средняя Азия). Мои дяди и тети отправили своих детей к родственникам в семью Доценко, которая жила в комфортных по тем временам условиях в центре Уфы в просторной 2- или 3-комнатной квартире хорошего дома. Так что принять эвакуированных на время было куда. Семья Доценко состояла из 4 человек: отец, мать и двое мальчишек. Отец, Петр Доценко, командир полка (позднее дивизии), был известным и уважаемым в Уфе красным командиром, награжденным в Гражданскую войну редким тогда высшим(!) орденом Красного Знамени. Кстати, это было одной из причин, по которой он получил отдельную квартиру. В июле его полк в составе одной из дивизий уже был на фронте.

22 июля исполнился месяц, как началась война, как перевернулась вся жизнь. В этот день вечером я прощался с моей школьной подружкой, которая, по настоянию родителей, эвакуировалась в Куйбышев (Самару). Где-то в 7–8 вечера я, по договоренности со старшим мастером, раньше обычного ушел с работы. Был чудесный, ясный и теплый июльский вечер. Я шел по своему обычному маршруту по милым арбатским переулкам и как-то по-особому чувствовал полноту жизни, хотя уже месяц шла война и вести с фронта было неутешительными. Молодость брала свое. Я работаю на фронт, нужды не испытываем, жизнь размеренная, все уже перестроено на военный лад, откуда-то появилось ощущение, что положение улучшится (вот уже договорились с англичанами и американцами о помощи, теперь мы не одни, а весь мир смотрит на нас: выстоим или нет), а о будущем не хотелось думать. Просто было хорошее настроение. Вот скверик у мрачновато темно-серого здания церкви в Спасопесковском переулке, выход на Арбат, ярко освещенный вечерним солнцем и потому кажущийся нарядным, редкие троллейбусы, мало прохожих. Вот и мой солидный многоэтажный дом № 51. У подъезда меня уже ждет Неля, вся встревоженная предстоящим отъездом. Прошлись по Арбату. Поговорили о положении на фронтах. Свернув в Калошин переулок, прошли мимо нашей 58-й школы, вспомнили класс, учителей, уроки, далекие теперь школьные события. Вот уже Староконюшенный переулок. Только дошли до Нелиного подъезда, как внезапно, истошно с характерным завыванием, заревели сирены воздушной тревоги и почти следом раздались хлопки зениток. Опять учебная? Что-то не похоже, при всех предыдущих учебных зенитки начинали стрелять позже и не так все сразу. Было около 10 вечера. Быстро попрощался с Нелей. Она вбежала в подъезд, а я что было духу помчался домой. Только бы успеть, чтобы не схватил патруль или дежурные и не запихнули в ближайшее бомбоубежище (при тревогах никого не пускали на улицу, так как помимо бомб сверху сыпались осколки зенитных снарядов и была велика вероятность получить осколком по голове). Пробежал Сивцев Вражек, при повороте с которого на Плотников переулок выскочивший дежурный с криком «стой» пытался схватить меня, но я увернулся. Грохот зениток усиливался, сыпались осколки. Вот угол Плотникова и Арбата, до дома несколько шагов, всего один дом, но не вышло! Бдительные дежурные, тетка и двое с повязками, схватили меня и с криком «Куда несешься, ненормальный!» втолкнули мимо дежурившего у входа милиционера в подвал этого дома, переоборудованный под бомбоубежище. Как я ни умолял пропустить меня: вот мой дом рядом, я должен там дежурить (соврал, конечно), дружинники меня не пустили. На предложение помочь ответили: «Еще успеешь, нам ты не нужен, своих хватает». Еще несколько мужчин просили пустить их к ближним домам, но тщетно. Пришлось спуститься в подвал. Он был плотно набит стариками, женщинами с детьми, школьниками, в основном младших классов, немногими мужчинами и женщинами более молодого возраста. Все сидели на простых лавках и ящиках с маленькими и большими узелками или чемоданчиками. Было здесь 3–4 ряда лавок в середине и остальные вдоль стен. Часть людей стояли, прислонившись к стенам. Все говорили мало, вполголоса, в основном прислушивались: что там, наверху. Большинство лиц было напряженно ожидающими. А там, наверху, вдруг стихло, только отдаленно звучали редкие залпы, приглушенные толщей подвала, вход в который закрыли.

Я прошел вглубь к крепко забитому окну (мелькнуло: значит, это не подвал, а полуподвал!), пристроился у торчащего тут деревянного столба и с досадой огляделся. Страха не было, хотя я представлял, что все очень серьезно (уже потом я хорошо усвоил, что «представлять» и «знать» — совершенно разные вещи). Рядом оказались две девушки примерно моего возраста с футлярами музыкальных инструментов. Разговорились. Они шли с занятий и так же, как и я, не дошли до дома. Нашу беседу прервал нарастающий гул зениток. Все ближе, ближе, как нарастающая волна. Раздавались удары все мощнее и мощнее. Все поняли, что это бомбы, и как-то напряглись. Вот яростно застучали зенитки и следом оглушительный удар, стены и пол встряхнулись, просыпалось немного штукатурки, закачались потолочные лампочки, почти все зачем-то отхлынули от стен, охнули взрослые, заплакали дети. Рвануло где-то рядом. Через несколько дней я проходил зачем-то по Сивцеву Вражку и обнаружил, что недалеко от моего 1-го бомбоубежища на углу со Староконюшенным переулком та жуткая бомба (говорили, 250- или 500-килограммовая) прошила все 8 этажей одной секции недавно построенного дома и разорвалась на первом этаже или чуть глубже, в подвале. Весь первый, второй и частично третий этажи секции были разворочены с полностью выбитыми рамами и пустотой внутри, заполненной внизу грудой камней. Остался один каркас. Менее разрушены были верхние этажи, на восьмом кое-где даже сохранились окна с частично разбитыми стеклами. Неужели там можно было сохраниться? И сколько погибло?

Было еще 2–3 волны налета, но не такие страшные, рвало где-то в стороне. В этот первый день налета я еще не почувствовал страха, он пришел позже. Но вот прозвучал сигнал отбоя. Это был короткий, непрерывный звук сирены и объявление по радио: «Граждане, воздушная тревога окончена, отбой!» Сигнал отбоя стал потом надолго таким желанным! Мы вышли. Было 3 или 4 часа, уже рассветало. Пришел домой, а мама с Феликсом волнуются, куда я пропал! Быстро разъяснил и спать! В 7 вставать и на работу.

Утром по радио сообщили, что в этом первом налете участвовало около 300 самолетов, несколько сбито, большинство рассеяно, прорвались одиночки, ущерб незначителен. Правда, никаких данных о «незначительном ущербе». Была и сохранялась долгие годы установка «не пугать народ!». Но мы уже привыкли, что правды, тем более плохой, не сообщают или очень дозируют. Научились извлекать эту правду из официальных сообщений по разного рода признакам, рассказам очевидцев, друзей, сослуживцев, которым доверяли. Конечно, возникали ошибочные представления, но, в общем, удавалось понять объективную реальность.

На работе, сопоставив наблюдения каждого, пришли к выводу, что серьезных разрушений не было, противовоздушная оборона Москвы оказалась эффективной. Этот вывод в глазах граждан сохранился до конца войны, включая наиболее тяжелый период, когда немцы прорвались до ближних подступов к столицы. Хотя были весьма драматические и трагические случаи. Бомбы угодили в Большой театр, Театр Вахтангова, даже пробили тоннель метро между Смоленской и Арбатской. Был и еще ряд разрушений, но нарушений жизни города от бомбежек не произошло.

Теперь ночные налеты стали почти ежедневными, и мы постепенно к ним приспособились.

23 июля, в первый день после бомбежки, я после работы поехал к тете, Р. Расовской, на Каретный Ряд за собранными ею для нас продуктами с мясокомбината Микояна. Там работал ветврачом ее муж, В. Чернин, который время от времени получал за небольшую цену набор мясопродуктов, как правило, вторичных (кости, ножки свиные и говяжьи, иногда печень, легкие и другие субпродукты). Это было хорошим подспорьем к карточкам. Уже начало темнеть, тетя спешно все собрала, и я, почти не поговорив, направился к двери, чтобы до темноты вернуться домой. Но тут заревели сирены, по радио, прервав передачу, неоднократно раздалось: «Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!..» Тетя остановила меня: «Скорей в убежище!» Захватив сумку с пожитками (наверно, документы, сверток с едой, лекарства, бутылочка с водой), какую-то подстилку, мы сбежали с 3-го этажа и под вой сирен, пристрелку зениток, вспыхнувших и бегающих по небу лучей прожекторов быстро прошли в Лихов переулок к 8-этажному дому, подвал которого был бомбоубежищем.

К убежищу быстро шли и бежали с узелками и свертками много людей из соседних малоэтажных домов (здесь защищает высота и толща дома!). Вот и вход в бомбоубежище в подъезде у лестницы. У входа дежурная с красными повязками. Все стремительно сбегают вниз. Дежурная тщетно взывает к пробегающим: «Мужчины! Давайте на дежурство! Ну, не стыдно разве? Кто будет тушить зажигалки? Что же это такое… все трусят!» — и еще что-то в этом роде. Никто не откликается. Я отстал от тети и к дежурной: «Я подежурю, дайте повязку и куда идти?» Она с сомнением посмотрела, ведь щуплый мальчишка! Куда ему! С колебанием дала мне повязку и еще подвернувшемуся юноше 17–18 лет. Затем сказала, чтобы поднимались на чердак, там «старший» укажет, что делать. Добавила еще что-то о здоровенных лбах и трусах, которые бегут и бегут вниз в бомбоубежище. Что мной двигало? Тут и любопытство (все увижу сам, как выглядит налет…), и сочувствие, точнее согласие с дежурной, и смутное ощущение долга, и, конечно, отсутствие страха на тот момент. Страх пришел, но позже, когда я увидел, почувствовал запах смерти от свистящих бомб, летящих с бомбовозов.

Еле поспевая за напарником, запыхавшись, влетел на площадку 8-го этажа, где на ступеньках сидела девушка (или двое, не помню) с повязками и санитарной сумкой. Я еще подумал: зачем здесь сумка? Они (она) дали нам рукавицы, примитивные длинные (около полуметра) щипцы для захвата зажигалок и указали на последний марш, за которым была крохотная площадка и дверь, открытая на чердак. При подъеме я заметил, что почти на всех площадках стояли ящики с песком и кое-где бочки с водой. Такие же ящики и бочки с водой были на чердаке. Там нас встретил «старший» и пояснил, что и как делать, предупредил, что при подлете самолетов заработают зенитки и из-за осколков снарядов надо сидеть и наблюдать из чердачного окна и только при падении зажигалки выскочить, тут же хватать ее щипцами и бросить в бочки с водой или ящики с песком.

Вдруг замолчали зенитки и сирены, стало тихо, и мы вылезли из чердачного окна на крышу. Прилегли на теплую кровлю. Стало уже темно, только слабые остатки вечерней зари. Почти не чувствовался легкий теплый ветерок, небо было чистое, с редкими облачками, и было очень далеко видно, так как дом возвышался над окружающими домами. Тепло, тихо, ни одного огонька, хорошая, чем-то уютная, июльская ночь. Начали высыпать звезды. Но вот вдалеке появились вспышки, подобные зарнице. Они все расширялись и приближались, сначала беззвучно, затем донеслось все усиливавшееся тарахтение зениток, мелькающие разрывы снарядов и отдельные вспышки на земле от рвущихся с характерным звуком бомб. Лучи множества прожекторов шарили, перекрещиваясь, по небу: туда-сюда. Иногда их перекрестия останавливались — значит, захватили цель. Сначала вдалеке, потом все ближе вспыхивали, разрастаясь, отдельные очаги пожаров. Мы насторожились и впервые почувствовали: вот оно, приближается! Заработали ближайшие зенитки, грохот стал оглушительным, посыпались осколки. Мы ретировались в чердачное окно и стали напряженно прислушиваться и вглядываться. Сквозь непрерывный грохот послышался нарастающий гул приближающегося бомбардировщика, затем свист падающих бомб и взрывы, взрывы! Гул, свист и взрывы все ближе и ближе. Тогда я впервые испытал страх, замер и, кажется, судорожно вцепился в край чердачного окна. Появилось ощущение полной беззащитности. Вой самолета был, казалось, над самой головой. Раздался короткий свист и страшный грохот разрыва. Здание содрогнулось, но нет, это не на нас, а где-то рядом. Вскоре там начался пожар, затем рев пожарных машин и «Скорой помощи». Оказалось, что бомба угодила в одно из зданий Оружейного переулка. На нас упало несколько зажигалок, но все они полетели во двор. Сверху видно было, как там, внизу, кто-то хватал разгорающиеся зажигалки и бросал в бочку или песок, одну за другой. Самолет пролетел, и ближние зенитки стихли. Затем все повторилось вновь и так, волна за волной, больше часа или двух. При каждом приближении очередной волны все внутри напрягалось и хотелось сжаться и куда-то забиться. Но вот частота волн уменьшилась и как-то внезапно все прекратилось. Только вдалеке были отдельные всполохи. На наш участок крыши не угодила ни одна зажигалка, только сыпались осколки зенитных снарядов. Налет кончился. Мы вылезли на крышу. На фоне сплошь темных домов и кварталов то там то сям ярко светились очаги пожаров, но их было немного. Некоторое время ожидания, и раздался сигнал отбоя. Я скатился вниз к входным дверям и стал высматривать среди покидающих убежище тетю с дядей. Вот появились и они. «Куда ты делся, мы же волновались?» — с укором и облегчением твердила тетя. Я объяснил, что дежурил, но всю дорогу до дому она упрекала, что мне надо было их предупредить. А я как-то оправдывался, хотя в душе думал: ну да, так бы вы меня и отпустили! Пришли в квартиру, было около 3 или 4 ночи, позвонили домой на Арбат, сообщили, что все в порядке, мама сказала, что у нее тоже нормально. Коротко поговорив о распорядке на день, я, не раздеваясь, лег поспать. Радио не выключали. Рано утром, наскоро перекусив, я захватил авоську со свертком продуктов и поехал на работу. Остановка автобуса и троллейбуса («Б» или 10) на Садовом кольце была недалеко от Оружейного переулка. Там еще работали пожарные, но дыма не было. По дороге до площади Восстания (теперь Кудринской), где я слез, вертел головой, отыскивая следы налета, но никаких признаков не обнаружил.