Чтение онлайн

Александр чувствовал себя неловко. Чересчур важными показались ему пришельцы, особенно этот... «сытый барин». Сравнение, пришедшее на ум, было удачным, и он подумал: «Наверное, начальник».

Хотел уйти домой, но вспомнил о Грачёве. Смотрел в раскрытую дверь, наблюдал за сердитым незнакомцем: тот, сутулясь, швырял ногами щепки, ходил по ещё не застеклённым верандам и будто бы ругался. «Хозяин... Да, конечно, он тут хозяин».

Вернулись женщины. Девушка сказала:

— Вы лежали с папой в палате. Меня зовут Варей, а вас?

— Александром. Ваш папа пошёл в магазин, скоро придёт.

Варя кивнула и направилась в дом. «Как она похожа на Константина Павловича»,— думал он, провожая девушку взглядом. Она была в лёгком голубом сарафанчике; открытая спина, круглые плечи, полные руки чуть тронуты загаром. «Сколько ей лет?» — невольно возникал вопрос, наверное лет семнадцать? И ещё Александр подумал: «Как молодо выглядит мать Вари, как она красива, и как, должно быть, тяжело Грачёву было расстаться с такой женой».

Грачёв вернулся из магазина, позвал Александра в дом.

— Александр Мартынов, мой друг,— представил Грачёв.

«Барин» удостоил Александра взглядом, а женщины по очереди протянули руки, назвали себя.

— Оставайтесь с нами обедать,— сказала старшая.

— Нет, нет, пойду домой, живу тут рядом.

— Мы вас не пустим,— сказала Варя. И хотя она заметно покраснела при этом, но старалась быть смелой. Пожалуйста, оставайтесь обедать.

Стол накрыли на одной из веранд. Михаил Очкин и Грачёв принесли из машины ящик. В нем обед, и даже пирог, хранивший ещё тепло духовки.

Михаил Игнатьевич ловким движением раскупорил бутылку пшеничной водки, стали наливать в рюмки. Грачёв свою прикрыл ладонью.

— Трезвенник объявился...— буркнул «хозяин» и наполнил рюмки всем — кроме Варвары.

Выпили молча.

— Вот оно... так называемое «культурное пьянство»! — резюмировал Грачёв.

— Тоже мне... Проповедник!

Михаил Игнатьевич налил себе ещё рюмку, выпил. И, склонясь над тарелкой, ещё раз хмыкнул, улыбнулся ехидно, покачал головой.

И было во всей его фигуре столько снисходительного величия: мол, не тот я человек, которого следует учить, а, наоборот, все должны смотреть на меня и подражать мне.

Александр с мгновенной готовностью, со своей великодушной доверчивостью проникся почтительным уважением к хозяину, и даже первое впечатление, что перед ним «сытый барин», скоро у него рассеялось. Он по натуре был добр, доверчив, очень быстро подпадал под влияние, особенно, если влияние исходило от старших, от именитых, от тех, кого и общество признавало достойным уважения.

— Ты это что... серьёзно завязал? — пробубнил Михаил Игнатьевич.

— Слово профессору дал — не пить больше. И вот ей, Варе.

— Ну, ну, хорошо бы.

Михаил Игнатьевич налил рюмки всем остальным.

Александр много слышал о вреде спиртного, но не придавал значения этим разговорам, так как хотя и выпивал при случае, но считал себя непьющим. Здесь же, в присутствии незнакомых женщин, особенно Вареньки, боялся уронить мужское достоинство — пил вровень с Очкиным.

— Слово, говоришь, дал — эт хорошо! — продолжал Очкин, бубня себе под нос.— А чего оно стоит, слово твоё?.. Сколько раз давал его вот ей, Ирине.

Это было уж слишком! — при чужом человеке... Вот он всегда так: ни меры, ни такта.

Мать и дочь вмиг покраснели, потупили взор. Вилками ворошат кусочки мяса, но не едят. Александр сидел рядом с Варей; он краем глаза видел заалевший кончик её уха, над ним полумесяц локона темных волос.

— Вы говорите, папа давал слово,— нарушила она молчание. Голос её дрожал.— А я не слышала. Папа не давал мне слова, а если бы он дал, если б дал...

Грачёв положил ей на плечо свою большую сильную руку.

— Давал, доченька, давал. К сожалению, Михаил Игнатьевич прав.

Очкин, ободрённый поддержкой и, очевидно, желая сгладить неловкое впечатление, продолжал:

— Видел я твоего профессора, был у него. Несерьёзный он человек. Прожектёр! Безответственную болтовню разводит. Трезвость, говорит, нужна. Абсолютная трезвость! Я его спрашиваю: «А как установить эту самую трезвость?..» — «Запретить пить — и всё!» — говорит он мне.

Очкин качнул кудлатой серебряной головой, хмыкнул:

— Чудак! Семьдесят пять лет прожил, а говорит глупости. Вот уж кто-то истинно сказал: не всегда знания ума прибавляют. А ещё какой-то мудрец о профессиональном кретинизме говорил. В одном деле — профессор, а во всех остальных... Был у нас один такой: два института кончил, а предлагал одни глупости. О нём так и говорили: умный дурак.

— Николай Степанович Бурлов — академик, лауреат, признан во всём мире,— сказал молчавший до того времени Александр.

— Не о нем я, разумеется,— осадил свой пыл Очкин, поняв, что зашёл далеко.

И продолжал:

— В наше время желать абсолютной трезвости — всё равно что желать абсолютного счастья. Разводы, преступления, алчность, ложь, подлость, предательство... Наконец, сама смерть!.. Хорошо бы, конечно, без всего этого, да как избавишься вдруг от всего разом? Да и жизнь бы поскучнела. Всё бы стихло, смолкло — борьба, страсти, само движение. Люди бы лежали, да пили бы своё счастье. Чушь какая-то!

Очкину никто не возражал; все сидели и друг на друга не смотрели. Тема разговора хотя и была знакома каждому, но суть проблемы, её историческая подоплёка, социальная сторона, особенно же медицинская окраска, были для всех закрыты. Мало в них смыслил и Очкин, но в силу укоренившейся привычки под всем подводить черту, говорить последние, завершающие слова, вещающий истины тон,— всё это подавляло, отбивало охоту к возражениям.

К тому же Очкин был умён, хорошо знал психологию людей, нравы времени, потребности общества. Он во всяком случае пускал в ход практические доводы, применял холодный, деловой расчёт; складно и гладко обрамлял свою мысль. В его речи слышался своеобычный стиль, и блеск, и логика. Редко кто мог устоять с ним в споре.

В молчании заканчивали обед.

Стали прощаться.

Грачёв, провожая друга, сказал:

— Не обижайся на Очкина, он со всеми так: нагнёт башку словно бычок и бубнит себе под нос. Сколько знаю его — всегда такой.

— Странно,— пожал плечами Александр.— У нас бы такого в цеху не потерпели.

На прощание Грачёв напомнил другу:

— Если твоя матушка возьмёт меня — я, что ж, пожалуй пойду. Учеником пока, а потом, может, и заладится.

И, помолчав, добавил:

— По моей специальности — тренером или в школу учителем физкультуры — меня уж не возьмут. Да, признаться, хотелось бы в большой коллектив, к серьёзному настоящему делу.