Чтение онлайн

Судя по известным сегодня и опредмеченным уже составляющим, эффекты ретроспективы выразимы примерно следующим набором постулатов:

1. Всякое объяснение адресно, обращено в прошлое и опирается на общий объясняющему и адресу контекст - историю предшествующих актов объяснения.

2. Любой контекст-история находится в совместном владении двух или множества индивидов и в общем случае, если для хранения контекста не используется письменность или иные средства записи, объем контекста не может превышать "вместимость" человека, то есть любой контекст, начиная с некоторого критического объема, вынужден использовать ту или иную технику редукции от забывания до исторического и теоретического сжатия.

3. Судя по контекстам, закрепленным письменно (литература, массивы дисциплинарных публикаций), использование образующих его смыслонесущих элементов для объяснения и освоения новых элементов подчинено ранговому распределению Ципфа, что выделяет в контексте относительно небольшую группу (6-7%) активных составляющих, берущих на себя основную (до 90%) нагрузку по связи нового с наличным.

4. Участие составляющих контекста-истории в освоении и связи новых составляющих обогащает их содержанием, которого они заведомо не могли иметь в момент собственного появления в контексте.

5. Выделение группы активных составляющих в процессах связи нового с наличным производно от "злобы дня", от настоящего, поэтому любая историческая редукция контекста, если она ограничена описанием группы активных составляющих, неизбежно модифицирует контекст и не может претендовать на сколько-нибудь объективное его представление.

6. Изменение условий на входе (смена парадигмы, новая проблематика) может вызвать резкие изменения состава группы активных составляющих и соответствующие реинтерпретации контекста-истории.

Вряд ли приходится сомневаться в том, что философия с момента своего появления и до наших дней была достаточно дисциплинарна, чтобы удовлетворять определению дисциплинарного контекста, подверженного всем эффектам ретроспективы. Ссылки, во всяком случае, мы встречаем уже у Гераклита, а в работах Платона и Аристотеля обнаруживаются очевидные следы исторической редукции обычного модернизирующего толка, что успел заметить уже Гегель, обвинив Аристотеля в навязывании предшественникам "начал", о которых те не имели представления и в которых явно не нуждались. Хотя о философии многие говорят и даже пишут как о неиссякаемом, но слабо парадигматизированном фонтане меняющихся слов вокруг неизменных и вечных проблем, нам такое представление кажется очевидной иллюзией ретроспективы, продуктом дисциплинарной революции XVIII-XIX вв., которая ввела новую парадигму философствования и, очередной раз переписав историю философии, установила и воспроизвела в поколениях философов новое видение того, что теперь следует понимать под философией, ее предметом, социальной функцией. Судя по историям других, менее древних дисциплин, философии за два с половиной тысячелетия собственного существования вряд ли удалось избежать тех потрясений-революций, после которых в тот же словарь и в ту же терминологию начинают вкладывать совершенно новый смысл.

Можно было бы назвать несколько периодов в истории философии, пришедших на смену парадигмы философствования и, соответственно, на реинтерпретацию вкладов предшественников, но, пожалуй, наиболее интересным для исследования и наиболее актуальным для исторического и теоретического осмысления познания мира в научной форме является история становления гносеологической составляющей предмета философии (Локк-Юм-Кант) и последующие, прежде всего у Гегеля, попытки гносеологической реинтерпретации истории философии на всю ее глубину, включая и античность. Здесь повсеместно возникают именно те случаи, когда предшественников вынуждают философствовать по правилам, появившимся через тысячелетия после их смерти, и задаваться проблемами, которые заведомо не могли быть ими сформулированными и поставленными. Платону, например, и Аристотелю историки философии вот уже около двухсот лет дружно приписывают развитые "теории познания". Но если, скажем, наличие или отсутствие теории познания идентифицировать по критерию наличия или отсутствия проблемы нового знания, возникновения нового знания у людей, то у Платона обнаруживается только осколок традиционной теории познания - учение о намагниченности-одержимости, с помощью которой традиционный бог-покровитель социализирует и передает людям новое знание, а у Аристотеля не обнаруживается и этого осколка-реликта, как и вообще идеи исторической ограниченности и неполноты знания. Если условием осуществимости любой осмысленной теории познания считать взгляд на природу как на источник знания, то до онтологической аргументации Ансельма Кентерберийского вообще бессмысленно говорить о теориях познания. Да и после него вся гносеологическая проблематика вплоть до Юма и Канта оказывается закрытой трехначальной (человек-бог-природа) структурой предмета философии, в которой все то, что станет гносеологией, заслонено фигурой бога, не может быть опред мечено, пока бог, как это сделал Кант, не будет выведен из числа начал-постулатов, которые принимают, а не объясняют. Только когда человек остается наедине с природой, а все остальное принимается на правах средств-знаков, становится возможной та теория познания, которую мы готовы обнаруживать чуть ли не у Фалеса.

Нам кажется, что осведомленность в эффектах ретроспективы, в механизмах их действия и выявления могла бы помочь исследователям история философии более критически подходить к анализу исторического материала, во всяком случае, учитывать огромное различие значений между тем, которое данное философское учение имеет в собственном контексте ее создателя, и тем, которое оно приобретает по ходу попыток более поздних философов использовать это учение для объяснения своих учений, о которых философ-предшественник не мог и подозревать.

Литература

1. Zipf G.K. Human Behaviour and the Principle of Least Effort. Cambr., Mass., 1949.

2. Ингве В. Гипотеза глубины. В кн.: Новое в лингвистике, вып. 4. М., 1965, с. 126-138.

3. Прайс Д. Малая наука, большая наука. В кн.: Наука о науке. М., 1966.

4. Kuhn Th. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago, 1970.

1976

СОЦИОЛОГИЯ ПОЗНАНИЯ И "НАЧАЛО" ФИЛОСОФИИ

Последнее время исследования в области истории мысли, типологии культуры, лингвистики, семиотики, социологии науки, науковедения на правах эпицентра проблематики выделяют, с одной стороны, вопросы социального наследования или "трансляции", - воспроизводства социальных структур, институтов, форм деятельности, наличных знаний в смене поколений, а с другой - вопросы социальной трансформации, или "трансмутации", - преемственного изменения наследуемых поколением социальных структур, институтов, форм деятельности, наличных знаний силами живущего поколения людей. Это именно эпицентр проблематики, то есть трансляция и трансмутация не образуют самостоятельных и автономных областей исследования, а суть стороны единого, связанные асимметричным во времени отношением производности: все, что общество транслирует, передает от поколения к поколению, создано трансмутационной (познавательной) деятельностью в прошлом, социализировано предшественниками и передано обществу как социальная ценность для трансляции будущим поколениям; все виды трансмутационной (познавательной) деятельности живущего поколения людей отталкиваются от корпуса транслируемых обществом в данный момент ценностей как от исходной определенности и данности, от этого корпуса получают формальное определение - общие ориентиры, наборы правил деятельности, представление о форме возможного результата, о механизме социализации результата для передачи его в трансляцию.

В этом единстве трансляции и трансмутации, в котором осуществляется соединение и стык познавательной деятельности предшествующих поколений и живущего поколения людей, преемственность познавательной деятельности людей в эстафете поколений, трансляция в любой заданный момент выступает как носитель инерционности, гарант преемственности процесса во времени, а трансмутация всегда выглядит "второй производной", отклонением. В этом и состоит асимметричность отношения производности между ними. Хотя процесс трансляции в прошлом целиком обязан социализированным результатам трансмутационных процессов, производен и в форме и в содержании от познавательной деятельности предыдущих поколений, в любом фиксированном настоящем эта производность снята, процесс трансляции независим от синхронно протекающих процессов трансмутации, мог бы обойтись без них, как тело в прямолинейном и равномерном движении могло бы обойтись без ускорения. Процесс же трансмутации всегда привязан к настоящему, живет по формуле "довлеет дневи злоба его", становится без синхронного ему процесса трансляции столь же бессмысленным, безадресным и бесцельным, как и ускорение вообще, если оно лишено опоры на инерцию вполне определенного тела.

Нетрудно заметить, что этот эпицентр проблематики социологии познания вполне определенно сопрягается с теми представлениями о механизмах исторического движения, которые предложены Марксом и Энгельсом в концепции материалистического понимания истории, по смыслу которой живущее поколение наследует у предшествующего как данность "сумму обстоятельств", что придает развитию на этом этапе особый и специфический характер, а затем, сообразно с собственными интересами, представлениями о смысле жизни и назначении человека, поколение налаживает по отношению к этой "сумме обстоятельств" революционную практику, передает наследство в измененном виде следующему поколению как новую уже "сумму обстоятельств". Революционная практика - преемственное изменение "сумм обстоятельств" живущими поколениями - делает процесс исторического развития бесконечным, поскольку и "суммы обстоятельств", и представления о природе и назначении человека, и интересы людей историчны, изменчивы: новое поколение никогда не приходит в восторг от результата деятельности предшествующих, всегда находит повод, случай, цель и способ изменить этот результат.

Не поющая рамок концепции материалистического понимания истории, трансляционно-трансмутационная проблематика акцентирует внимание на структуре контакта поколений, на средствах, процедурах и формах ввода новых поколений в наследство, в исторически сложившуюся "сумму обстоятельств", а также на инструментарии, способах и формах революционной практики по отношению к наследству. Этот акцент на структуре контакта поколений позволяет выделить роль знака как основного средства трансляции, способного фиксировать и сохранять социально значимые и подлежащие трансляции ценности, и основного объекта трансмутации, способного социализировать результаты познавательных усилий индивидов, если результаты соответствуют стандартам и правилам трансмутационной деятельности, и придавать этим результатам необходимый для трансляции статус социальной значимости и ценности.

В знаке, таким образом, подчеркивается его наследственная, "генная" природа, дающая возможность обществу воспроизводить свои структуры, институты, формы деятельности, знания в смене поколений, не обращаясь к биокоду, то есть транслировать их внешним для отдельных индивидов способом, который не зависит от случайных обстоятельств жизни отдельного индивида, от его возраста, смерти. Без знака, этой "наследственной социальной сущности", общество не могло бы существовать преемственно, и роду человеческому пришлось бы вернуться в исходное животное состояние, где каждый начинает свою индивидуальную историю на базе врожденной (переданной по биокоду) информации и завершает ее собственной смертью с весьма скромной вероятностью увидеть продолжение своей истории в истории потомков. В этом смысле знак - носитель социальности вообще, такое же необходимое условие социальности, как и труд.