Чтение онлайн

Он заседал в палате общин уже десять лет, ничем не выделяясь и не обращая на себя внимания. Свою первую речь депутат Болдуин произнес после девяти лет молчания. Именно во время войны, когда страна особенно нуждалась в светлых головах, Болдуин предоставил себя в распоряжение отечества и получил пост в министерстве финансов; кстати, произошло это лишь в 1916 году — до этой поры крупные военные поставки заставляли его заниматься делами принадлежавших ему металлургических заводов. Позднее в одной из речей он говорил: «Мне предложен был пост при правительстве, и особенно обрадовало то, что служба, на которую меня прочили, не оплачивается… Я счел себя обязанным служить моей родине».

За эту службу ему действительно не полагалось жалованья… Болдуин был одним из самых богатых людей, в новую эпоху вошедших в английское правительство. В начале войны ему было всего сорок семь лет, он был в отличной форме и чувствовал себя прекрасно. Во время войны стоимость акций фирмы Болдуина возросла втрое; таким образом выросла и стоимость контрольного пакета акций, которым он владел, и будущий слуга отечества заработал на этом примерно двести тысяч фунтов.

Итак, он отошел от дел своей фирмы, чтобы стать личным секретарем министра финансов Бонара Лоу. Как пишет Стид в своей превосходной книге о Болдуине, он был обязан этим назначением двум обстоятельствам: с одной стороны, его считали «достаточно сдержанным, чтобы не обмануть чужого доверия, и достаточно „туповатым“, чтобы не погрязнуть в интригах».

После войны Болдуин счел, что его долг — пожертвовать часть своего огромного состояния обедневшей стране: он решил отдать государству пятую часть того, что имел, и резонно подумал, что должен сделать это публично, чтобы разбудить здоровый дух конкуренции среди богатейших людей Британии. Он мог принести дар от собственного имени или, если бы усматривал в этом тщеславие, анонимно. Но существовал и третий путь, позволявший сочетать скромность с признательностью общества, одобрение Всевышнего с восхищением света. Болдуин пошел по этому третьему пути: в письме, опубликованном в «Таймс», он объяснил, что, поскольку надо же было кому-то начать, это пришлось сделать ему: из своего состояния в пятьсот восемьдесят тысяч фунтов он отдает государству двадцать процентов, вернув ему на сто пятьдесят тысяч фунтов облигаций военного займа. Письмо заканчивалось словами: «Искренне ваш — F. S.T.».

Письмо произвело сенсацию; все задавались вопросом, кто скрывается за инициалами, и скоро нашли ответ: «Financial Secretary Treasury» [59] . «Анонимный» автор письма, ничего не оставляя на волю случая, прислал в «Таймс» свою визитную карточку.

«Смирение нередко оказывается притворной покорностью, цель которой — подчинить себе других; это уловка гордыни, принижающей себя, чтобы возвыситься…» — утверждал Ларошфуко.

Характер Болдуина был, наверное, малоприятен, а такие люди, как Ллойд Джордж или Черчилль, внушали ему опасения. Он предпочитал иметь дело с посредственными умами, что и доказал составом своих кабинетов. Болдуин выказывал глубокое уважение к выдающимся умам эпохи и сильным личностям, но, в основном, использовал их лишь для того, чтобы оправдывать свои собственные оплошности. Как-то раз его упрекнули за ошибку, допущенную его вторым кабинетом, в ответ на что он сказал: «Я думал, что мы должны были действовать иначе. Но явился Уинстон (Черчилль) со своим мозгом в сто лошадиных сил… и что я мог поделать?»

В 1922 году он, став министром торговли, объединился с двумя своими коллегами и поднял бунт против главы правительства Ллойд Джорджа, чтобы заменить его лордом Керзоном. На знаменитом заседании заговорщиков в Карлтон-клубе он говорил: «Премьер-министр — это воплощение энергии и натиска, и от этого происходят все наши неприятности. Энергия и натиск — абсолютно страшные вещи. Они способны нас раздавить, но это не значит, что это будет сделано во благо государства».

На следующий день Ллойд Джордж был вынужден подать в отставку, и причиной отставки послужила главным образом речь Болдуина. Эти «энергичные натуры» приходили к власти только потому, что война предъявляла к правительству очень жесткие требования. Но война закончилась… Снова подтвердилось, что народы, как и некоторые женщины, терпят сильных мужчин лишь пока им угрожает опасность, а после покидают своих спасителей. Подтвердилось и то, что народы никогда не бывают благодарными: французы и англичане изгнали из правительства тех, кто их спас. Может быть, признательность сограждан — чувство противоестественное? Поэтому прогнали Ллойд Джорджа, Черчилля, Остина Чемберлена, Бальфура, и к власти пришли люди, лишенные «энергии и натиска», годные в лучшем случае для раздачи постов, любимцы общества: Хор, Инскип, Ллойд-Грэнер. Впрочем, ненадолго, всего на несколько месяцев: Бонар Лоу, заболев, подал в отставку, а вместо него король предложил не лорда Керзона, как все ожидали, а Болдуина. Последний был неизвестен никому, кроме узкого круга хорошо информированных людей, что и дало лорду Керзону повод назвать своего соперника «безликой фигурой», а одной светской даме спросить: «А новый премьер-министр хотя бы принадлежит к тем, кого принято называть хорошо воспитанными людьми?» Однако один из самых проницательных журналистов написал о Болдуине: «В палате общин не найдется большего англичанина, чем он».

Король Георг превосходно разбирался во вкусах своих соотечественников. Прошло всего полгода с того времени, когда Болдуина еще никто не знал, а он уже выиграл партию, потому что не рвался вперед, не отличался блестящим умом, не был «человеком с идеями», но в особенности потому, что был консерватором и человеком религиозным, следовательно, мог оказаться полезен как society, так и церкви. Стиль и даже тон его речей производили впечатление удивительной скромности, а это качество в Англии всегда любили и власть имущие, и представители среднего класса… особенно ценят его в наши дни, когда оратор выступает по радио, и выражение лица не может раскрыть его истинный характер. Вот что сказал Болдуин сразу после назначения: «Я больше нуждаюсь в ваших молитвах, нежели в поздравлениях». Это он заявил прессе в первый день, а некоторое время спустя изрек следующее: «Я предпочел бы молчать на семи языках, нежели говорить». Впрочем, затем он не умолкал добрых полчаса.

Вот как премьер-министр представился своим избирателям: «Я всего лишь один из вас, но ныне меня призвали сделать для нашей страны особую работу. Я никогда не добивался этого поста. Я никогда не планировал свою жизнь. Мною руководит одна идея, унаследованная от предков, и состоит она в том, чтобы служить, служить людям этой страны. Мой отец всю жизнь прожил согласно этой идее, а до него так же жили все члены моей семьи… Такова традиция, такова наша суть, таков наш долг… Водит ли человек трамвай, подметает ли он улицы или занимает пост премьер-министра — это не составляет большой разницы, если только он целиком отдается своей работе и выполняет ее во имя любви к человечеству». Как это напоминает воскресные проповеди его предков по материнской линии! В его словах добродетель богатых наследников, которым никогда не приходилось бороться за место под солнцем, и которые теперь, стремясь выказать смирение перед избирателями, хотят выставить свою жизнь, посвященную личной выгоде, благосостоянию семейства и интересам своего класса, угодной Богу.

В каждой значительной речи Болдуин красочно описывал свою исполненную самопожертвования жизнь, не забывая отметить, что тяжкое бремя обязанностей много лет мешало ему насладиться весенним цветением родных английских яблонь. Однако причем тут жертвы… если речь идет о власти и деньгах? Приберегая капитал для деловых операций, он, когда можно было просто поразглагольствовать, иногда любил подпустить даже немного поэзии — это у него было от матери. Сидя за изысканно сервированным столом, он обожал рассуждать о пейзажах и цветах Англии, только описывал он картины давно минувших времен.

Разумеется, когда его рабочие вынуждены были бастовать, он целых полтора месяца выплачивал им зарплату из собственного кармана, и нет ничего странного в том, что он не преминул рассказать об этом в палате общин. Получилось так, что в ночь перед началом всеобщей забастовки, когда лидеры профсоюзов пришли к нему с окончательными предложениями, желая заключить соглашение, он уже спал. Впоследствии, став главой правительства, он вел против забастовщиков жесточайшую борьбу. Когда по окончании забастовки к правительству обратились с ходатайством оказать помощь шахтерам, Болдуин порекомендовал просителям обратиться за поддержкой к частным лицам, которые, конечно, им не откажут, ибо, согласно Священному писанию, милосердие и любовь едины. Но когда лейбористы отправились в Америку собирать средства для своих нуждающихся братьев, Болдуин устроил им бойкот и организовал публикацию статей в американской прессе: там говорилось, что среди английских шахтеров голода нет и в помине.

Исчерпав все доводы, Болдуин воспользовался услугами радио, чтобы попытаться восстановить доверие к себе: «Вы дали мне власть полтора года назад, причем огромным большинством… Разве я совершил что-либо такое, чтобы предать ваше доверие? Разве вы не можете на меня положиться теперь, когда требуется принять решение, справедливое для обеих сторон?».

«Молитва», «доверие», «ширококрылый ангел мира», «яблоневый цвет», «я говорю с вами как человек с человеком»… Подобные слова неизменно помогали Болдуину во всех критических ситуациях завоевывать расположение если не палаты общин, то, по крайней мере, тысяч читателей и слушателей. Он говорил о себе почти так же часто, как Гитлер, но каждый раз просил за это прощения. Прибавьте к этому его искусство признавать собственные ошибки. «В сложный момент Болдуин поспешно усаживался на скамью подсудимых, — писал его замечательный биограф Робертс, — и восклицал: „Я согрешил!“, или, чаще всего: „Я запутался и согрешил“; засим его со слезами и криками восторга выносили на руках, и он получал свою долю обожания. Похоже, он всякий раз исполнял этот обряд совершенно неосознанно. Неважно, кого принесли в жертву, для Болдуина всегда находилось место за пиршественным столом… Чем настойчивее он твердил, что именно на нем лежит ответственность за непопулярные меры, тем тверже его сторонники были убеждены в обратном».

В 1934 году он заявил, что Германия вооружена вдвое хуже Англии, потом, полгода спустя, признал, что прежняя оценка была «совершенно ошибочна»… Эта роковая ошибка привела к тому, что не прошло и нескольких месяцев, как он снова стал премьер-министром. Робертс по этому поводу остроумно заметил, что всем англичанам доставляет истинное удовольствие подобная манера обвинять самого себя: «Раз премьер-министр способен совершать такие ошибки, то обычный человек вполне мог бы управлять страной, если бы его не отвлекали другие занятия».