Чтение онлайн

Герт Гессарт сошел со сцены бледный, с трясущимися от злобы синими губами. Агамемнону Скарпия дали слово. Этот врал так, что и ребенок бы понял, что он врет напропалую. Но Герт Гессарт был провален, а Скарпия на этот раз поверили. Этого-то он и добивался, захватив меня с собою.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

СО МНОЮ ЖЕСТОКО РАСПЛАЧИВАЮТСЯ

В тот вечер цирк был переполнен. Директор, зайдя ко мне в уборную, не удержался, чтобы не похвастать, что перекупщики продавали даже места на галерке по ста лавров. Вечерние газеты брались нарасхват, все Они сообщали о провале Герта Гессарта в Лабардане и о выступлении на митинге прозорливца.

Когда я вышел на арену, я увидел, что Сэйни сидит на первом ряду, слева от входа и улыбается мне. Но публика, встречавшая меня всегда аплодисментами, на этот раз почему-то молчала. Это молчание было гнетущим и ничего хорошего не предвещало. В воздухе что-то носилось. Заговор? Да, очевидно, заговор против меня. Сердце мое мучительно сжалось.

Наверное, я был жалок в своем смехотворном костюме с красным помпоном на берете. Безжалостно светили огромные прожектора. Все лица казались мне синими, как у мертвецов. Шталмейстр произнес обычную фразу, приглашая желающих испытать прозорливца. Поднялся всегда сидевший в первом ряду человек в черном и медленно, словно неумолимый рок, шел ко мне по песку арены.

– О чем я сейчас думаю?
– спросил он.

Я сказал ему, о чем он думает, и был убежден, что сказал совершенно правильно.

– Вы лжете, - ответил человек в черном.
– Вы шарлатан, а не прозорливец.

И он пошел на свое место. Шталмейстер растерянно попросил кого-нибудь выйти повторить опыт. Возле черной занавеси я увидел побледневшее лицо директора цирка. Один за другим выходили людисамые различные люди, тонкие и толстые, маленькие и высокие, даже один горбун - и все говорили одно и тоже:

– Вы лжете! Вы шарлатан, а не прозорливец.

И вдруг по всему цирку забушевала буря. Все орали, вскакивали с мест, швырялись тухлой бататой и кокосовыми орехами.

– Долой! Достаточно! С арены! Долой!
– орали в сто, в тысячу глоток со всех скамей. Я успел увидеть лицо Сэйни, испуганное и возмущенное, выпачканные пудрой лица клоунов, в испуге смотревших на скандал из-за черной занавеси, слышал как будто щелкнул бич в руке шталмейстера, подстегивающего лошадей, почувствовал резкий удар в плечо, зашатался и ткнулся лицом в песок арены, пахнущий лошадиным пометом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

БЕЖАТЬ! БЕЖАТЬ!

Я очнулся в гостинице, на своей постели, в полусумраке угасавшего дня, и первое, что увидел - это склонившееся надо мною личико Сэйни.

– Сэйни, - прошептал я.

– Вы очнулись, Фрей?

Я хотел обнять ее, но не мог поднять руки, тяжелой, как свинец.

– Не надо, Фрей. Я сама.

Она наклонилась и поцеловала меня в губы. Губы у нее были влажные и горячие.

– Они подстрелили вас, - сказала она.
– К счастью, они! вас только ранили в руку, и врач говорит, что вы скоро оправитесь. Вы спали двое суток, Фрей.

Она села рядом и положила руку мне на лоб. Рука ее была удивительно прохладна.

– Вы... давно здесь, Сэйни?

– С того злосчастного вечера. Ведь я люблю вас, - сказала она просто.
– Хотя я ничего не знаю о вас. Нет, нет, не говорите, вам вредно говорить.

Но я не мог не говорить. Я не мог не рассказать ей о всей своей жизни.

– Теперь я еще больше люблю вас, - сказала Сэйни, когда я закончил рассказ.
– Я полюбила вас... тебя даже в твоем шутовском наряде. Почему? Я сама не знаю. Но ты ведь тоже ничего не знаешь обо мне.

Ее повесть была проста и прозрачна. Отец-моряк погиб в море. Воспитала тетка. Училась в школе. Сейчас работает на заводе ананасового сока "Нектар Гро Фриша".

– Это самый большой обман, который я когда-либо видела, сказала она.
– Гро Фриш зарабатывает на нем миллионы, а девушки, работающие у него, умирают с голоду. Если они пытаются пить ананасовый сок, их выгоняют с завода. Я истратила свои последние деньги, чтобы видеть тебя каждый вечер. И меня наверное уводят, потому, что я два дня не была на заводе.

Мы проговорили до ночи, пока я не заснул.

– Меня уволили, - сказала Сэйни на другой день.
– Они выдали мне волчий билет. Мне ничего не остается, как...

– Уехать, - сказал я.
– У меня ведь достаточно лавров. Мы сядем на ближайший пароход и покинем Батату.

– Ну, зачем тебе я?
– сказала Сэйни.
– Тебе необходимо уехать, тебе нельзя здесь больше оставаться, уезжай один и как можно скорее.

– Ни за что!
– воскликнул я.
– Как только я встану, мы уедем вместе. Мы будем работать и будем счастливы!

– Милый, - сказала она.

– Жена моя, - ответил я.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ЗАДЕРЖАН!

В тот день, когда все было готово к отезду, когда я договорился с капитаном "Ахиллеса", что мы заберемся с вечера на судно, уходящее из Лабардана на рассвете в сторону Кофейной республики и в самом радужном настроении вернулся в гостиницу, меня ожидал новый сюрприз.

Человек в черном, всегда сидевший в цирке на одном и том же месте, в первом ряду, и в злополучный вечер первый сказавший мне: "Вы не прозорливец, вы - шарлатан, вы лжете", ожидал меня в номере.

– Ну-с, господин прозорливец, - сказал он, приподнимаясь с глубокого кресла, - вы сейчас последуете за мной.

– Куда?

– В Цезарвилль.

– Мне нечего делать в Цезарвилле.

Тогда он отогнул лацкан пиджака и предявил мне значок правительственной тайной полиции.

– Но я должен сообщить Сэйни...

– Вы никому ничего не должны сообщать. Собирайтесь. Ваши вещи вам не понадобятся. Расчет за номер произведен.

– Но я могу повидать Агамемнона Скарпия?

– Ни в коем случае. У нас не осталось ни одной минуты.

– Но Сэйни...

– Никаких Сэйни...

– Я ей оставлю записку.

– Никаких записок.

– Куда вы меня повезете?

– Я вам уже сказал: в Цезарвилль.

– За что вы меня арестуете?

– Вы узнаете в Цезарвилле.

Закрытая машина ждала нас у подезда. Мой черный спутник, лишь только мы сели, задернул занавески, машина стремительно двинулась вперед, и по нескольким поворотам я понял, что мы направляемся к вокзалу.

– Я не надеваю на вас наручников, чтобы не привлекать лишнего внимания, - сказал полицейский.
– Но не вздумайте бежать.