Чтение онлайн

— А мне тут немцы из Ганновера (не помню, может, он сказал из Германии) прислали бумаги, и я должен написать…

— A-а, из Ганновера… — перебила я его, — так у них о моем отце все есть. Я все бумаги передала Жоржу, а он все должен был отправить в Германию.

«Вот отправил ли? Или передал тебе?» — подумала я.

После сказанных мною слов в телефонной трубке воцарилась такая тишина, которая разве что бывает на том свете.

Потом послышались короткие гудки.

Когда же в очередной раз мне позвонил Жорж и сказал, что мой племянник, узнав из разговора со мной, что мы знакомы, был шокирован…

— Лилиана, он прямо так и сказал мне: я был шокирован!

Я ответила:

— А вы, Жорж, признались бы, что дали мне слово, а я — вам, молчать о нашем знакомстве, пока жив Владимир, ведь это его могло убить!

Вот так, отец! В сорок шесть лет от роду твоему внуку захотелось сменить распространенную русскую фамилию своей матери на знатную немецкую, то есть твою, отец! И именно теперь стать Бреверном, когда рухнул Советский Союз, исчез страх, появился Жорж и, наконец, умер мой брат. И когда в Российском государственном военном архиве твоему внуку отказали в получении твоего послужного списка, он, похоже, упросил кого-то из Дворянского собрания получить твой послужной список в архиве Министерства обороны в Подольске. Но, судя по всему, и в Подольске тому, кто приехал, выдали только твою учетную карточку, так как Жорж очень удивился, когда вдруг узнал от твоего внука, что ты владел и датским языком.

— Не датским, Жорж, — сказала я ему по телефону. — Отец не знал датского. Он знал немецкий, эстонский, финский и русский. Так написано и в одном, и в другом его личном деле, архивные копии которых лежат у меня на письменном столе. А вот в учетной карточке в Подольске слово финский написано так, что можно прочесть: датский.

Да, да, отец! Как видишь, внук твой всеми возможными путями пытается получить в архивах твои бумаги, чтобы теперь узнать о тебе все, что его не интересовало все сорок шесть лет его жизни. Ведь он не знает не только, когда ты умер, но и правды, как ты умер, и, главное, почему и где похоронен, но жаждет, просто жаждет получить твою фамилию, а с ней, вероятно, и достоинство отпрыска знатного немецкого рода.

Однако о каком достоинстве (во всех значениях этого слова) может идти речь, если молодой человек, получая паспорт в советское время, из страха, по недомыслию или расчету, а может, и под нажимом матери или отца, который всю жизнь боялся посмотреть правде в глаза и трезво, особенно после девяносто второго, оценить случившееся в тридцать девятом, берет фамилию своей матери, а в постсоветское, когда рухнул Советский Союз, исчез страх, объявился Жорж и умер отец, решает сменить ее на твою фамилию, отец?!

А ведь знатная фамилия, полученная по наследству, — это не только подарок судьбы, но и большая ответственность, и носить ее нужно достойно, а не менять, как платье, по погоде.

После ухода с Радио я работу не искала. Она нашла меня сама. В один из осенних дней шестидесятого года мне позвонили из иностранного отдела Министерства здравоохранения СССР и попросили поработать переводчиком с прибывшим на стажировку в Советский Союз бразильским врачом-кардиологом Омаром Карнейро.

— Лилиана Эдуардовна?

— Да, слушаю.

— С трудом вас разыскали. Знание португальского в наши дни — такая редкость! Нам очень нужна ваша помощь. Поработайте с бразильским кардиологом, он будет знакомиться с нашими клиниками и институтами в Москве и Ленинграде.

— Но устным переводчиком я никогда не работала, да еще в медицине, — ответила я.

— Нам сказали, что вы со всем справитесь. Подъезжайте к нам в Рахмановский, мы познакомимся и обо всем договоримся.

И мы действительно договорились. Я сказала, что буду с ним везде: в медицинских учреждениях, клиниках, на совещаниях и операциях, но жить в гостинице, пить, есть и все остальное, что с этим связано, он будет самостоятельно, без моей помощи.

Теперь с Омаром (в общении с мужем мы его называли «Крабом») Карнейро мы встречались ровно в половине десятого и спешили то в один, то в другой научно-исследовательский институт или клинику, среди которых был, например, и Институт терапии, ревматологии, кардиологии, клинической и экспериментальной хирургии (сегодня РНЦХА), для ознакомления с тем, чему бразильский товарищ (нет, членом Компартии Бразилии он не был, но помогал ей финансово и предоставлял помещение для собраний) мог отдать предпочтение во время своего пребывания в СССР. Мы даже отправились в Ленинград и там тоже побывали везде, где было возможно, разве что не познакомились с собаками Павлова. И поскольку в Ленинграде я была на тех же правах, что и «Краб», а именно: жила в гостинице и питалась, как он, в ресторане, то обнаружила, что я богаче его. Ем, что хочу, расплачиваясь талонами, полученными в Министерстве здравоохранения, а неизрасходованные талоны отовариваю (как говорили тогда) в буфете шоколадом и фруктами. А он расплачивался русскими деньгами и, выбирая блюда, явно скупился. В Петродворце, куда мы с «Крабом» поехали на экскурсию, я обнаружила, что он еще и трусоват, — хотя признаки трусости (трусости ли?) мы с мужем заметили еще в Москве на Ленинградском вокзале, где перед посадкой в поезд он очень дергался, а когда объявили посадку, бросился в вагон, но почти тут же вышел к нам совершенно спокойный.

— Что с вами, Омар? — спросила я.

— Все нормально: у вас купе на четверых.

Петродворец ему понравился очень, но смутил пароход, на котором я решила ехать в обратный путь.

— Зачем пароходом, Лилиана? Поехали поездом!

— Но пароходом же интереснее.

— А если он станет тонуть?!

— Зачем ему тонуть?!

Пришлось «Крабу» смириться под напором моей уверенности.

Но когда, выйдя в Финский залив, наш пароход начал крениться на правый бок из-за обилия пассажиров, облюбовавших именно правый борт, и диктор из радиорубки попросил часть пассажиров перейти к левому борту, «Краб» громко закричал мне: «Viu, viu?! [33] » — и потащил меня к ограждению, показывая пальцем на серый дымок, поднимавшийся с нижней палубы. «Fogo, fogo! [34] » — в глазах его я прочла такой ужас, что даже испугалась. Потом свесилась за борт.

«Омар, это же дым от папиросы, тьфу, cigarro, cigarro!»

Когда же мы подплывали к Ленинграду, он, уже успокоившись, рассказывал мне, что в Бразилии пароходы чаще всего тонут от возникающих на них пожаров, и потому он никогда на них не плавает. Не сказал он мне только, что, спасаясь от огня, бросаться в воды Амазонки опасно, даже если хорошо плаваешь. Съедят пираньи.

Работая с «Крабом», с кем только из светил нашей медицины я ни познакомилась и чего только ни повидала. Слава богу, что ее, костлявую, не видела в живом воплощении, а только слышала на утренних конференциях о возможных летальных исходах. И они случались, что, конечно, прискорбно.

Первым в череде моих знакомств был советский терапевт, академик, директор Института терапии Александр Леонтьевич Мясников. В вверенном ему институте мы с «Крабом» знакомились с электросном и его способностью понижать артериальное давление. Из общения с сотрудниками института я узнала, что гипертоником человек становится только тогда, когда узнает, что у него повышенное давление, и я долго старалась не знать, какое у меня давление. Но, увы!

Потом в Институте сердечно-сосудистой хирургии мы встретились с кардиохирургом Владимиром Ивановичем Бураковским. Тогда он еще не был академиком и занимался операциями врожденных пороков сердца у детей раннего возраста. Там же с Омаром мы присутствовали вместе со студентами наших медицинских вузов на операции, которую вел академик и президент Академии медицинских наук СССР Александр Николаевич Бакулев, именем которого сегодня назван Научный центр сердечно-сосудистой хирургии. А вот с Институтом клинической и экспериментальной хирургии и Борисом Васильевичем Петровским, на котором Омар остановил свой выбор, мы не только познакомились, но и проработали на операциях почти целый год. Тогда Борис Васильевич еще был профессором и академиком Академии медицинских наук, а позже стал и академиком Академии наук СССР и даже министром здравоохранения СССР, продолжая до последнего своего дня быть директором Всесоюзного научного центра хирургии. Познакомились мы и с молодыми коллегами Петровского: с Сергеем Ефуни (тогда анестезиологом), рентгенологом Рабкиным и хирургом Крыловым, а я даже с ними подружилась. И какое-то время мы встречались домами, но потом жизнь, как это обычно бывает, развела нас. Однако, когда двадцать пять лет спустя у моего мужа случился трансмуральный инфаркт и я позвонила Сергею Ефуни (он уже тогда был членкором Академии наук СССР) и сказала, что нуждаюсь в его помощи, он через час ждал меня в своем кабинете в отделении гипербарической оксигенации и, положив мужа к себе, провел ему несколько сеансов барокамеры. Надо, конечно, сказать, что все подопечные Бориса Васильевича Петровского, как и он сам, были доступны и открыты в общении.

Борис Васильевич был ко мне благосклонен и перед операцией всегда предупреждал меня: «Забудете какой-нибудь термин по-португальски, не волнуйтесь, я ему тут же скажу по-латыни». А когда в 1961 году в Москве состоялся Международный съезд хирургов, пригласил нас с мужем как гостей на показ своих операций, отснятых на кинопленку и, сидя с нами рядом, комментировал.

Омар, надо сказать, тоже был доступен и открыт для своих советских коллег и в свободную минуту с удовольг ствием рассказывал им, что, когда он лечит богатых бразильских землевладельцев, труд его, как правило, они оплачивают быками. Кто-то из наших хирургов, шутя, бросил ему: «Ну да, потому что коллега Омар — сам землевладелец!» Омара услышанное нисколько не смутило. Отведя большой палец от указательного сантиметра на два, он, улыбаясь, сказал: «Да, землевладелец, но вот такой, маленький». В восторг всех приводило и ухо Омара, которому нужен был только стетоскоп, чтобы поставить диагноз, и ничего больше: ни электрокардиограммы, ни эхограммы (а была ли она тогда у нас?), ничего. И его диагноз всегда оказывался точным, когда наши врачи сверяли его со своим по всем нашим методикам.