Чтение онлайн

Но пришлось, когда на окраине города начали рваться артиллерийские снаряды. Самолётов в небе не было. Она всё поняла и наконец решила уходить. Накануне свернулся тот самый госпиталь, мимо которого они ходили стирать бельё в Волге. И, собрав вещи, ушла с детьми знакомая из соседнего дома, у неё муж тоже был командиром. Поэтому, оставив Ржев в последний момент, побрела Лида по калининскому тракту, отягощённая самым минимальным скарбом и двумя девочками, младшей было-то всего три годика. Стояла холодная октябрьская погода, снаряды уже рвались и спереди, и сзади, и справа, и слева, фонтаны мокрой земли взметались вверх достаточно далеко пока, но всякий раз звуки взрыва заставляли вскрикивать маленькую Люсю.

Добротный, кожаный чемодан с металлическими уголками оттягивал руку, Нинин рюкзачок тоже был забит до отказа, Люся не отпускала от себя маму и временами просилась на руки. Они топтали грязную землю обочины, инстинктивно пытаясь втянуть голову в плечи, когда где-то падал очередной снаряд. Несколько раз даже Лида, бросая на ходу чемодан, буквально толкала в мерзкую грязищу дочерей, стараясь накрыть их своим телом. Они поднимались все измазанные липкой жижей, но время было слишком дорого, даже не пытались отряхнуться, лишь стирали грязь с лица, Люся, правда, больше размазывала её по личику и вскоре стала походить на маленького индейца с боевой раскраской. Мать сознательно вела детей не по дорожному булыжнику, и нередкие автомобили, забитые ещё во Ржеве такими же, как они, но более удачливыми беженцами, стали тому причиной. С промоченной осенними дождями обочины было легче и быстрее прыгать в глубокий кювет в случае чего. И в какой-то момент, когда показалось, что снаряды начали ложиться ближе и кучнее, они так и сделали – сидели там кружочком с четверть часа, – Лида прижимала к себе детей покрасневшими от холодного ветра руками: так, вместе, они старались согреться.

Часа полтора, может, больше, они плелись среди полей пригородных колхозов и небольших перелесков, с замиранием сердца слушая свист летящей смерти и пытаясь угадать её траекторию. Наконец дорога углубилась в густой лес и обстрел прекратился. Можно было перевести дух и хоть немного успокоиться. Но полного спокойствия обрести не удавалось – впереди их ждала неизвестность: ни наших, ни немцев они не видели, только деревья с голыми ветвями стояли по краям дороги. Ни одна машина их уже не обгоняла.. Тут Лида ощутила своим собственным нутром, что тишина тоже бывает пугающей. Однако выбора всё равно не было, и, передохнув, они снова потопали, только теперь уже по замощённой проезжей части. Навстречу тому, о чём могли лишь догадываться.

Всего этого Павел не знал. После многочасового ожидания его прооперировали в дивизионном медсанбате. Он очнулся только на операционном столе, в полумраке увидел смутные очертания лиц склонившихся над ним людей, кто-то быстро прокричал какие-то непонятные слова, он даже не почувствовал укола, его левую ладонь стала поглаживать чья-то рука, и он снова отключился. Врачи извлекли пулю калибра 7,9 миллиметра, чьи-то заботливые руки со вспухшими от многолетних трудов венами перевязали его плечо застиранными бинтами. Воеводова подержали на медсанбатовской койке в большой двадцатиместной палатке несколько дней и отправили в Дорогобуж, где раненого лейтенанта вместе с сотнями других, таких же как он, окопных страдальцев погрузили в санитарный поезд. Мысль о том, эвакуировалась ли жена с детьми, преследовала его долго. Начался длительный процесс выздоровления, оно проходило нелегко. В горьковском эвакогоспитале рана вновь открылась от неловкого движения, и Воеводову снова на две недели прописали постельный режим. Он лежал и думал о своих – о Лиде и девочках. С фронта приходили неутешительные вести, Ленинград стиснуло кольцо блокады, на юге сдали Киев. В центре пока фронт стоял, но следовало готовиться к худшему – немцы никак не могли оставить замыслы войти в Москву, а Ржев располагался прямёхонько на пути к ней, если двигаться с запада.

Ранение было тяжёлым и доставило младшему лейтенанту Воеводову много страданий, но, скорее всего, оно спасло ему жизнь. Дивизия, пополненная после августовских боёв, в октябре, в самом начале немецкого наступления на Москву под кодовым названием «Тайфун», попала в страшное вяземское окружение. В кольце оказались пять армий, практически всё, что имели на этом направлении Западный и Резервный фронты. Прорваться удалось немногим. Бесполезно советское командование пыталось организовать какой-то общий центр сопротивления. Солдаты были уже деморализованы и не смогли оказать должного отпора врагу. Штаб-квартира фюрера потом заявила о шестистах тысячах пленных, цифры, конечно, преувеличенные, но тем не менее на этом направлении Западный фронт перестал существовать, и срочно вызванному из Ленинграда Жукову пришлось, буквально «на коленке», создавать в районе Можайска, уже прямо перед Москвой, новую линию обороны.

Так и 244-я дивизия, потеряв четверть состава в безрезультатных попытках вырваться из кольца, была рассечена ударами противника, потеряла управление. Тогда выжившие командиры полков и батальонов сказали подчинённым: «Выходим малыми группами!» – и бросили их. Почти все погибли или попали в плен, вышли единицы. В плену в первую военную зиму красноармейцев, содержавшихся почти без еды и тепла во всяких сараях, вроде примитивных строений конторы «Заготскот» в Вязьме, поумирало больше половины, выживших в следующем году отправили в Германию работать на заводах вместо мобилизованных на Восточный фронт немцев. Таким «арбайтерам» повезло немного больше, значительная часть их дожила до Победы, но не до освобождения. Одни лагеря сменились для многих солдатиков несчастного сорок первого другими. Там тоже было несладко, но хотя б кормили.

Однако всего этого Павел Воеводов не мог знать. Первое письмо из госпиталя он написал лишь во второй половине сентября, когда вскрывшаяся рана стала заживать, и он мог спокойно сообщить о своём ранении. Но почта работала отвратительно, письмо вернулось в ноябре с пометкой «Адресат на оккупированной территории». Ржев сдали 14-го октября, об этом на следующий день сообщило Совинформбюро спокойно-трагическим голосом Левитана. Все нити, связующие Воеводова с семьёй, были порваны. Теперь он не знал, где они, что с ними, живы ли, хотя о последнем Павел Петрович предпочитал даже не задумываться. Он только корил себя за задержку с письмом: написал бы сразу, и Лида успела бы получить весточку, которую она, конечно, ждала с нетерпением. Семья узнала бы его адрес, а теперь, даже если смогла эвакуироваться, то найти отца семейства в этой огромной, переполошившейся и перемешавшейся стране никто не мог. Отныне и до какого, Бог его знает, срока они были обречены на взаимное неведение, незнание и бесконечные переживания вслепую! Павел имел возможность лишь предполагать, как складывается судьба Лиды и девочек, а они, в свою очередь, могли только надеяться на лучшую долю для любимого мужа и отца, лучшую, нежели смерть в чистом поле или в забытом богом и людьми, затянутым зелёной тиной болоте. Шла жесточайшая в истории война, она не щадила никого, погибали все подряд – простые солдаты и генералы новорожденные младенцы, и немощные старики.

По излечении младший лейтенант Воеводов получил назначение в бригаду морской пехоты, хотя морской её можно было назвать лишь с большой натяжкой, поскольку костяк был сформирован в Амурской речной флотилии. Но катерники, охранявшие неспокойные уже немало лет берега Амура, всё равно гордо называли себя моряками и слегка свысока относились к сухопутным воякам. «Амур – это море, – постоянно твердили они Воеводову, – в нём воды больше, чем в каком-нибудь Азовском, так сказать, водоёме». Павел не особо удивлялся своему назначению: в Финскую ему, имевшему вспомогательную авиационную специальность фотограмметриста, поручили командовать взводом в лыжном батальоне стрелков. В этот раз запись в послужном списке оказалась ещё более неожиданной – его назначили вторым помощником начальника штаба батальона. Это было повышение – по штату должность соответствовала званию старшего лейтенанта, на целых две ступени выше, чем его нынешний чин. Все дело было в том, что морякам не хватало обычных пехотных специалистов. Тут не требовались штурманы, механики судовых дизельных машин, боцманы и рулевые, зато не хватало людей, способных организовать боевую работу подразделений, вот и поставили Воеводова возглавлять батальонную разведку, именно это было главным полем деятельности ПНШ-2. Правда, потом, в ходе боёв, выяснилось, что разведкой батальону заниматься не с руки, слишком незначительные он мог выделить силы для этого, и прикрутивший через месяц в петлицы второго «кубаря» лейтенант Воеводов стал во всех дырках затычкой.

Во второй половине ноября в городке Чердаклы, что под Ульяновском, закончилось формирование 84-й отдельной морской стрелковой бригады. В одно студёное утро их по тревоге отправили на погрузку в поданные на станцию теплушки. Место назначения хранилось в строгом секрете, но уже вскоре после отправления их, второго по счёту, бригадного состава поползли слухи: «Едем под Москву». Никто не удивился, о том, что там идут ожесточённые бои, и части Красной Армии с трудом сдерживают рвущихся к столице Советского государства гитлеровцев, по радио сообщали каждый день. Все понимали, что именно на этом участке фронта сейчас происходят самые важные события, которые, возможно, определят исход всей войны. Воеводов помнил, в таких боях иногда за день выкашивает целые роты и батальоны, но об этом предпочитал не распространяться – зачем пугать товарищей и привлекать внимание особиста «паникёрскими» разговорами? Хотя бойцы бригады знали, куда лежит их путь, а война – это вовсе не танцы в районном Доме культуры.

Первой ночью в пути Павел долго не мог уснуть. Постоянное движение к фронту будило в нём не только мысли о возможной смерти в бою, но и о Лиде и девочках. Он снова и снова корил себя за то, что так легкомысленно относился к возможной сдаче Ржева немцам, что не отправил своих в глубокий тыл вместе с семьями аэродромного комсостава, когда командовал там комендантским взводом и был поближе к начальству. Ему даже предложил как-то один противный тип из батальона аэродромного обслуживания за две бутылки коньяка устроить три места в вагоне отъезжавших, но тогда он посчитал это подлостью, трусостью и высокомерно отказался.

Под монотонный стук колёс образ жены всё время вставал перед глазами. Вот Лида накрывает на стол, наливает суп из новой алюминиевой кастрюли, кормит маленькую Люсю, заплетает на ночь косу, сидя на краю кровати в одной ночной рубашке, кладёт голову на его вытянутую прямо на пуховой подушке руку, потом нежно прижимается к нему. Свою жену он крепко любил, и десять лет брака нисколько не ослабили чувство, может, лишь сделали его более незаметным, запрятанным куда-то вглубь. Но ему всё так же, как и в первый год их совместной жизни, нравилось смотреть на её стройное тело и ощущать его тепло рядом с собой. «Ох, Лидочка, когда же мы снова будем вместе, мы с тобой и наши девочки?» – вздохнул он в очередной раз и повернулся на другой бок. Сон никак не приходил в его возбуждённый приятными, но такими тревожными в то же время воспоминаниями мозг. Он встал со своего на скорую руку сооружённого ложа из сбитых досок – всё-таки батальонный штабной вагон. Вместе с комбатом и тремя штабистами, считая писаря, в нём устроился ещё санвзвод из восьми человек. В дальнем углу оборудовали место для имущества взвода связи, расположившегося с частью миномётчиков в соседнем вагоне. Аккуратно переступив через двух спавших на соломе двоих санитаров, Павел Петрович подошёл к двери. Отодвинул задвижку, и струя прохладного свежего воздуха едва не опьянила его. Закурил в неширокую щель.