Чтение онлайн

— Марка? — спросил лейтенант и снял ружье с гвоздей, вбитых в бревна избы.

— А черт ее знает, что за марка. Мужик, что продавал, сказал: «японка». У нас, вроде бы, не делают двухзарядные.

— «Японка»?! — удивился лейтенант, вертя ружье в руках. — И где же ты ее приобрел?

— Да на базаре. У кундранского мужика. Да один ствол оказался никудышный, на двадцать шагов дробь рассыпает аж на полтора метра. По большей части, ребятишки с ней бегают на озеро. Мне-то и некогда, да и не любитель я.

— Интересно… — усмехнулся лейтенант, что-то прикидывая в уме. — Каким это образом японское ружье попало в такой захолустный поселок как Кундраны?

— Вот этого уж я не знаю. Может, кто с Японской войны привез.

— А случайно, не купил ли ты это ружье у кого-нибудь из проезжих пассажиров экспресса «Владивосток — Москва»? На том поезде ездят не только наши советские люди, но и япошки.

— Да вы что, Господь с вами… Шесть лет живу в Убинске, и ни разу ни с одним пассажиром с этого поезда словом не перекинулся.

В разговор, словно его ужалили, встрянул Хряков.

— Уж так и ни разу! Своими глазами видел, как однажды ты рвался в вагон-ресторан поезда. Хорошо, что проводница тебя с приступки пинком сшибла. Потом всю дорогу, аж до раймага, матом ее крыл.

— Так все-таки заглядывал в вагон-ресторан экспресса «Владивосток — Москва»? — с подковыркой спросил лейтенант, глядя то на отца, то на Хрякова.

Голос отца сел, и сам он как-то сразу сник.

— Каюсь, хотел купить жене коробку конфет, она мне вторую дочку родила, до этого у меня все шли сыновья. Проводница не пустила, спихнула со ступеньки.

— И с япошками не было контакта? Они, сам знаю, любят погулять по перрону в своих цветных кимоно.

— Шутите, товарищ лейтенант. Я и языка-то ихнего не знаю.

— Ну, ладно, — протянул лейтенант, — придет время — выясним. — Вернувшись в кухню, лейтенант положил ружье на стол.

— Припасы есть?

— Есть, — покорно ответил отец.

— Выкладывай на стол!.. Все, что есть — выкладывай!

Отец достал с полатей сосновый сундучок, обитый жестью, отомкнул навесной замок, откинул крышку.

— Все, что у меня есть.

— Забрать, — распорядился лейтенант.

Сержант, закрыв сундучок, положил на стол припасы, завернутые в кусок рогожи, рядом с ружьем.

Снова один за другим вернулись в горницу. На грубо оштукатуренном и во многих местах облупившемся от дождевых подтеков простенке, левее икон, висели вставленные в сосновые рамки два ровных ряда почетных грамот за ударный труд. Лейтенант сосчитал, шевеля губами:

— Восемь. Все твои? — повернулся он к отцу.

— Моих четыре. Остальные сыновей. Три — старшего сына. Одна — Ванюшки, третьего сына.

— А это что за Карл Маркс развалился в барском кресле? Ишь какую бородищу отрастил!

Лейтенант ткнул пальцем в застекленную фотографию, висевшую на стене.

— Папашка мой, — приглушенно ответила мама, — в двадцать третьем году снимался, в Тамбове.

— Его кресты-то царские?

— Его, — убито ответила мама.

— Купец или помещик при царизме?

— Да что вы, Господь с вами, двух лошадей и корову нажил лишь в двадцать втором году, а до этого кое-как концы с концами сводил. Два раза горел, всем миром помогали встать на ноги. Трое сыновей и четыре дочери.

— Рассказывай сказки, — насмешливо проговорил лейтенант. — При царе перед Георгиевским кавалером сам староста и околоточный по стойке «смирно» вставали. — Лейтенант желчно ухмыльнулся. — Бедняки да погорельцы сидели не на витых креслах, а на сосновых скамейках да на колченогих табуретках. А у батюшки твоего, смотри, какой музей. У Льва Толстого вряд ли было такое кресло.

Мама пыталась уверить лейтенанта, что фотографировался ее отец в Тамбове в павильоне, в котором фотограф пожилых и старых людей сажал на резное кресло. Некоторым на голову даже надевал шляпу, а молодых рядил в черкесские одежды, с кинжалом и газырями, а то, надев на парня казачью папаху, заставлял его просовывать голову в дыру с оборотной стороны большой картины, намалеванной масляной краской, на которой был нарисован тонконогий рысак.

Лейтенант, недоверчиво покачав головой, спросил:

— Когда умер?

— В прошлом году скончался. Хотите — письмо покажу. Сестра прописала, что умер. Показать письмо?

— Не надо, верю. Сколько прожил-то?

— Семьдесят два годка.

Видя, что лейтенант принялся снимать со стены рамки с почетными грамотами, а потом дошел до фотографии тестя, отец спросил:

— Зачем снимаете? Я получил эти грамоты за ударный труд.

— Неужели? — съязвил лейтенант.

Взгляд его остановился на фотографии, на которой была запечатлена большая, человек в тридцать, группа рабочих. По одежде, по лицам было видно, что перед объективом застыл в напряженных позах рабочий люд.

— А это что за фотка? — спросил лейтенант, всматриваясь в групповой снимок.

— Слет стахановцев Сибстройпути, — ответил отец.

— Сколько вас было на этом слете из нашего района?

— Двое. Я и Силютин.

Лейтенант, что-то припоминая, резко вскинул голову:

— Силютин… Силютин… Это, случайно, не тот самый Силютин, которого мы весной…

Лейтенант не договорил фразы. Ее завершил отец:

— …которого вы посадили в мае. А он на этом слете выступал с речью. Здорово ему хлопали в зале.

Вглядываясь в фотографию, лейтенант ткнул пальцем в середину снимка.

— А это кто в середине первого ряда? Что-то знакомые лица. А вот припомнить, хоть убей — не могу.

Отец вздохнул, словно раздумывая: «отвечать или не отвечать».

— Многим эти лица знакомы.

— Фамилии?

— Эйхе и Грядинский. Первый секретарь крайкома партии и председатель крайисполкома.

Лейтенант сел, закурил, помолчал, вертя в руках фотографию, потом положил ее отдельно от остальных снимков и накрыл ладонью, словно ее, чего доброго, сдует ветром. Какое-то ликование обозначилось на его лице.

— А известно ли тебе, что Эйхе и Грядинский всего месяц назад расстреляны как враги народа? И в своей подрывной антисоветской деятельности полностью признали себя виновными во время следствия.

Новость эта словно кипятком ошпарила отца. Перед началом краевого слета стахановцев, у входа в Дом культуры сам Эйхе пожал ему руку. Отец, возвратясь в село, не раз рассказывал об этом всем, кто расспрашивал его о поездке на слет стахановцев края.

Оба — Эйхе и Грядинский. Их имена в Сибири на собраниях в докладах упоминали после Сталина. И вот теперь… враги народа. Расстреляны.