Чтение онлайн

Наконец Брейден набрел на магазин, двери которого были открыты. Не в силах больше сдерживать любопытство, он вошел внутрь. Молодой человек раскладывал по полкам какие-то предметы. Взглянув на Брейдена с некоторым недоверием, он вежливо произнес:

— Чем могу быть полезен?

— Пожалуйста, не думайте, что я сумасшедший. Позже я вам все объясню. Только ответьте на мой вопрос. Что случилось тридцать лет назад? Была ли атомная война?

В глазах молодого человека мелькнул огонек.

— А-а… Вы, наверное, тот человек, который, жил под куполом? Теперь понятно, почему…

— Да, — ответил Брейден, — это я жил под куполом. Но что все-таки произошло? Что произошло после уничтожения Бостона?

— Видите ли, на Землю прилетели космические корабли. Бостон был уничтожен случайно. Из галактики Альдебаран прилетел целый космический флот. В кораблях были существа, значительно опередившие нас в развитии, и у них были добрые намерения. Они прилетели на Землю, чтобы пригласить нас в Галактический союз, чтобы помочь нам. К несчастью, при посадке в Бостоне один из кораблей разбился, и его атомные двигатели взорвались. От страшного взрыва погибло около миллиона человек. Остальные же корабли приземлились точно в назначенных пунктах, и их экипаж объяснил, с какой целью они прилетели. Никакой войны не было. Хотя избежать ее удалось только чудом. По приказу правительства в воздух поднялись военные самолеты, но их успели вовремя вернуть на базы.

— Так, значит, войны не было? — хрипло спросил Брейден.

— Конечно нет. Война для нас теперь лишь страшное воспоминание о мрачных временах, которые некогда переживало человечество. Очень нам помог Галактический союз. Ведь сейчас даже нет государственных правительств — кто же и кому будет объявлять войну? С помощью Галактического союза мы достигли небывалого прогресса. Земляне заселили Марс и Венеру, которые были необитаемы и которые Союз предоставил в наше распоряжение. Но Марс и Венера лишь как бы пригороды Земли. Мы ведь путешествуем и к звездам. Мы теперь даже… — Он вдруг замолчал.

Брейден стоял, вцепившись в край прилавка. Все это прошло мимо него. Тридцать лет одиночества, а сейчас он уже старик.

— Вы теперь… что? — спросил он. Что-то подсказывало ему ответ, он почти не слышал собственного голоса.

— Ну… нельзя сказать, что уже бессмертны, но мы весьма приблизились к этому состоянию. Живем целые столетия. Тридцать лет назад мы с вами были ровесниками. Боюсь, однако, для вас бессмертие уже невозможно. Галактический союз ознакомил нас с процессами, сохраняющими человеку молодость, но они применимы лишь к людям не старше среднего возраста — максимум до пятидесяти лет. А вам…

— Мне шестьдесят семь, — ровным голосом ответил Брейден. — Благодарю вас.

Итак, он потерял все. Звезды… Когда-то он мечтал полететь туда, ничего бы не пожалел, но сейчас не хотел даже этого. Он потерял все. И Миру тоже.

А ведь он мог быть с ней вместе. И оба остались бы молодыми.

Он вышел из магазина и направился к дому, который еще недавно скрывался под куполом. Там его уже ждали. Может быть, они удовлетворят его просьбу, одну-единственную? Дадут ему энергию, необходимую для восстановления силового поля? И тогда он закончит жизнь там, под куполом. Да, сейчас это было единственное его желание. Пусть ему разрешат умереть так, как он жил, — в одиночестве.

Перевод М.Загота

Лишь одно окно светилось поздней ночью в массивном здании Исследовательской лаборатории Фогеля-Паульсона. Мыши всех видов и мастей спали в своих клетках. Дремали обезьянки, видели свои сны собаки, крысы-альбиносы дожидались утра с его неизбежными инъекциями и скальпелем. Тихо гудели компьютеры, чтобы к утру выбросить на пол огромные таблицы с цифрами. В закрытых пробирках причудливыми цветками разрастались культуры; в стерилизованных колбах исчезали колонии бактерий, взращенные в ночных бдениях, в темноте из растворов выпадали диковинные осадки, подтверждая или опровергая дневные надежды. За опущенными шторами тайком обменивались молекулами вещества, вращались вдали от человеческих глаз атомы, возникали в запертых комнатах целительные бальзамы и ядовитые составы. Электромагнитные устройства охраняли миллионы формул в сейфах, сталь которых поблескивала в лунных лучах.

В ярко освещенной, сверкающей чистотой комнате человек в белом двигался от стола к столу — то наливал жидкость в плоскую стеклянную чашку, то добавлял красно-бурый порошок к содержимому пробирки, то делал записи на кусочках нежно-голубой фильтровальной бумаги. Его звали Кольер Мэнникон. Он был среднего роста, пухлый, с лицом круглым, как дыня, и таким же, как дыня, гладким (бриться ему приходилось всего дважды в неделю). Его высокий лоб тоже напоминал дыню, мускусную дыню с гладкой кожей — спелую, но не особенно вкусную дыню, на которую нацепили массивные очки. В его выпуклых голубых глазах застыло ожидание младенца, который уже давненько лежит в мокрых пеленках. На куполе дынеобразного лба произрастал светленький пушок, а брюшко напоминало небольших размеров арбуз. Кольер Мэнникон ничуть не походил на лауреата Нобелевской премии. Он и не был лауреатом Нобелевской премии. Ему было двадцать девять лет и три месяца. Он знал, что большинство великих научных открытий совершалось учеными в возрасте до тридцати двух лет. У него в запасе оставалось еще два года и девять месяцев.

Шансы Мэнникона сделать великое научное открытие в лаборатории Фогеля-Паульсона были весьма незначительны. Он работал в отделе детергентов и растворителей, а в задачу его входили поиски детергентов, которые разлагались бы в водных растворах. Дело в том, что в популярных журналах уже появилось несколько не слишком приятных заметок о пене в канализационных трубах и о ручьях, покрывающихся мыльным слоем, в котором гибнет форель. Мэнникон знал, что никто еще не получал Нобелевской премии за открытие нового детергента, даже такого, что не губит форель. Через неделю ему будет уже двадцать девять лет и четыре месяца.

Другие сотрудники лаборатории, помоложе, занимались лейкемией и раком матки, а также соединениями, которые сулили успех в лечении шизофрении. Был даже двадцатилетний вундеркинд, который ставил совершенно секретные опыты со свободным водородом. Весьма вероятно, что они попадут и в Стокгольм. Их вызывали на совещания руководства, мистер Паульсон приглашал их в загородный клуб и к себе домой, и они разъезжали в спортивных машинах со смазливыми девчонками, похожими на кинозвезд. В отдел детергентов мистер Паульсон не заходил никогда, а сталкиваясь с Мэнниконом в коридорах, называл его Джонсом. Еще шесть лет назад мистер Паульсон почему-то решил, что Мэнникона зовут Джонс.

Мэнникон был женат на женщине, которая напоминала зимний сорт дыни, и имел двоих детей, мальчика и девочку, которые выглядели именно так, как вы их себе и представили. Ездил он на «плимуте» выпуска 1959 года. Жена Мэнникона не возражала против его работы по ночам. Даже наоборот.

Все лучше, чем вести уроки химии в школе.

Этой ночью он работал потому, что днем натолкнулся на загадочную реакцию. Он взял стандартный детергент «Флоксо» и добавил почти что наугад некоторое количество красно-бурого порошка сравнительно простого состава, широко известного под названием диоксотетрамеркфеноферроген-14. Этот реактив стоил дорого, и Мэнникон, чтобы избежать неприятных разговоров в финансовом отделе, использовал лишь один грамм на фунт «Флоксо», который стоил 1,80 доллара за тонну и продавался в любом приличном универсаме по цене сорок семь центов за коробку средних размеров.

Он взял белый хлопчатобумажный лоскут, смочил его кетчупом с бутерброда, оставшегося от завтрака, и был очень разочарован, когда обнаружил, что раствор с диоксотетрамеркфеноферрогеном-14 оставлял на ткани хорошо заметное кольцо, которое походило именно на то, чем оно и было, то есть на пятно от кетчупа. В то же время контрольный раствор чистого «Флоксо» полностью сводил пятно с такого же кусочка материи.

Он испытал раствор с добавкой одного миллиграмма диоксотетрамеркфеноферрогена-14, но результат остался прежним. Он работал над темой уже шестнадцатый месяц, и, понятно, очередная неудача обескуражила его. Он уже собирался выбросить оба образца, но тут заметил, что, в то время как чистый «Флоксо» пенился на свой обычный, снискавший возмущение популярных журналов манер, второй раствор выглядел как самая прозрачная вода из вешних потоков.