Чтение онлайн

Этот фашистский взвод за считанные секунды срезали автоматными и пулеметными очередями. Правда, один из фашистов было метнулся обратно в непроглядную темноту, но Егорыч одиночным выстрелом оборвал его бег.

Теперь, когда стало несколько спокойнее, огляделись: где же родной полк? Растянувшись вдоль берега метров на пятьсот, ярились наши автоматы и пулеметы. Не сплошной линией, а отдельными очагами. Два из них угасли буквально за считанные минуты, зато остальные слились в один, дружно ощетинившийся в сторону врага огненными трассами.

— Где Флегонт Иванович? И взводного нашего никто не видел? — спросил Трофим, яростно работая лопаткой: оборудовал для себя огневую позицию.

— Еще там, на середке Днепра, в их плотик мина угодила, — ответил какой-то незнакомый солдат.

Дмитрий считал, что сейчас Трофим просто обязан во весь голос заявить, что он, как старший по званию, берет командование на себя, но брат только и сказал:

— Слышь, кто пошустрее, доложи, сколько нас и каким, в каком количестве боезапасом располагаем.

Лишь позднее, когда ему было доложено, что на этом ничтожно малом клочке земли заняли оборону всего девятнадцать бойцов при трех станковых пулеметах, а боезапаса — патронов и гранат — на день хорошего боя, когда каждому из бойцов стало ясно, в каком секторе он ведет наблюдение за врагом, у Трофима непроизвольно вырвалось:

— Значит, отвоевался наш Флегонт Иванович…

Да и времени не оставалось на большее: гитлеровцы, опомнившись и немного разобравшись в обстановке, подтянули сюда силы, пока не атаковали, но огонь открыли плотный, заставляющий вжиматься в землю. И все-таки здесь было еще сравнительно спокойно: севернее, где высадились остальные, бой гремел во всю силу, там в полный голос говорили не только фашистские пушки и минометы, но туда прицельно били наши дальнобойные орудия и «катюши», стоявшие на левом берегу Днепра.

— Может, до своих начнем пробиваться? — робко предложил кто-то.

До своих, кто уже сейчас по-настоящему в полную силу бился с фашистами, всего метров триста. Или чуть побольше. Конечно, вроде бы и можно попытаться ползком проскользнуть к ним. Что ни говорите, когда народу побольше, и биться с врагом лучше, и смерть не так страшна: не в одиночестве, а при людях ее примешь.

Однако Трофим решает иначе:

— Не соображаешь или только прикидываешься? Здесь мы левый фланг наших собой прикрываем. Три станкача да мы все — сила!.. Уйдем — гитлеровцы тут снова обоснуются, значит, и по нашим, и по переправе фланговый огонь вести смогут. Или не знаешь, каково приходится, если с фланга косят?.. Да и не дадут фашисты нам соединиться со своим, не дадут. Глянь, что кругом творится.

Действительно, мерцающая дуга разрывов снарядов и мин плотно опоясала тот пятачок земли, который вырвали у фашистов главные силы полка; казалось, не было такого мгновения, чтобы она сникла, угасла. И вся береговая полоса искрилась взрывами, и на Днепре, едва успевали осесть одни столбы воды, немедленно вставали другие, еще гуще, еще непроходимее. А в бой вступали все новые и новые как фашистские, так и наши артиллерийские батареи; грохот от невероятного множества разрывов и одновременных выстрелов стоял такой, что даже здесь, переговариваясь, они должны были голос поднимать до крика. Казалось бы — куда уж больше, но они твердо знали: с рассветом в эту заваруху включится и авиация. Наша и фашистская. Бомбардировщики, штурмовики, истребители.

Конец разговору положил Егорыч, заявив:

— Солдатская наука беда какая простая: от смерти не бегай, но и ее не ищи…

Первая фашистская мина, противно подвывая, прилетела к ним и рванула минут через пять после этого короткого разговора. Потом вражеские мины посыпались так густо, что наши солдаты со счета сбились. Просто сидели каждый в своей ячейке и, бессильные что-либо предпринять в ответ, терпеливо ждали, тайно надеясь, что и эта приближающаяся мина рванет только землю, только, в нее вонзит свои зазубренные осколки.

До самого рассвета били фашисты из минометов по их клочку заднепровской земли, ни одного прямого попадания в окопы вроде бы и не наблюдалось, но к восходу солнца их было только шестнадцать здоровых и двое раненых, жить которым, судя по всему, осталось всего ничего. А того, что предлагал пробраться к своим, осколок мины ударил в лоб, точно под нижний обрез каски. Вот и не стало еще одного солдата. Лишь тело его, прикрытое плащ-палаткой, костенело на дне окопчика.

У раненых, чтобы не лишить их последней призрачной надежды, оружия не тронули. Зато станковый пулемет, первым номером которого был убитый, Трофим велел взять Дмитрию, подобрать себе напарника и занять соответствующую огневую позицию. Только зачем подбирать кого-то, если Егорыч всегда рядом?

Полдня фашисты глушили их минами и снарядами, так глушили, что не было возможности посмотреть вокруг, хотя бы для того, чтобы узнать, какая местность перед тобой — степь ровная или есть и овраги, холмики, рощицы. А вот фашистские самолеты будто вовсе не замечали их, косяками шли и шли к пятачку, захваченному полком, и к переправе, которая с каждым часом все дальше и дальше тянула цепочку своих понтонов. Над тем пятачком заднепровской земли и возводимой переправой освобождались фашистские бомбардировщики от своего груза; и там на подходах встречали их наши истребители; в голубом небе, по которому были разбросаны рваные облака с темной серединой, то и дело завязывались схватки, быстротечные и заканчивающиеся обязательно гибелью одного из противников.

К этому моменту в их группе стало еще на два бойца меньше; теперь их оставалось только четырнадцать.

А после обеда, едва Трофим и его товарищи успели сжевать по одному ржаному сухарю, фашисты пошли в атаку. Психическую, как определил Трофим. Было их сотни две или три. Пьяные, орущие что-то невразумительное, они сначала не бежали, а шли. Держали автоматы прикладом у живота, строчили из них и шли, словно не замечая, что пулеметы и автоматы валят их десятками.

Дмитрий, в прорезь прицела своего пулемета увидев это скопище, посчитал, что вот и подошла последняя минута его жизни, что волна атакующих просто раздавит, захлестнет их; действительно, что такое четырнадцать бойцов, пусть даже с тремя пулеметами, если на них прут сотни гитлеровцев?

Однако и с пятачка, где вел бой родной полк, и с того, левого, берега Днепра по атакующим дружно ударили пушки и минометы, даже штурмовики проутюжили их цепи. И захлебнулась вражеская атака. Только многие трупы в мундирах мышиного цвета и стоны раненых напоминали о ней. Недолго напоминали: фашисты вновь открыли минометный и орудийный огонь, вновь грохот многих взрывов оглушил и ослепил на время.

До заката солнца их то яростно обстреливали, то атаковали. Еще четыре раза атаковали. Безрезультатно. Хотя последнюю атаку отразили только двумя уцелевшими станкачами и пятью автоматами.

Поугомонились фашисты, Трофим даже сказал, что, видать, сейчас можно будет и передохнуть, что, поскольку закат красный, будто кровавый, быть завтра дождю. С последними его словами и появился еще один косяк «юнкерсов». Шли они бомбить переправу, которая была готова вот-вот уцепиться и за правый берег Днепра. Но еще на подходах к переправе их перехватили наши истребители, в такой оборот взяли, что бомбардировщики — врассыпную. Один из них, удирая от нашего истребителя, и освободился от бомб, как от лишней тяжести. Освободился, не бомбил прицельно, а угодил бомбами точнехонько на тот клочок земли, который теперь обороняли лишь семь советских солдат.