Чтение онлайн

Как только хану Акмалю представилась возможность сказать слово, он закатил на русском языке яркую, эмоциональную речь на целый час. Речь имела дальнюю цель, и хан Акмаль не промахнулся. Бывший Герой Соцтруда, бессменный парламента­рий, верный ленинец, претворявший железной рукой его заветы в Аксае, газеты читал регулярно и знал, что творится и в стране в целом, и в Узбекистане, в частности, не хуже Сенатора. Хотя в подвалы Лубянки вряд ли могли попадать специально изданные газеты, как придумал Миршаб. Но у хана Акмаля друзья – не чета друзьям Сенатора и Миршаба, и финансовые возможности иные, ведь не самые бедные люди в крае называли Арипова аксайским Крезом, а сила денег в перестройку, несмотря на дикую инфля­цию, возросла стремительнее их обесценивания. Да на Лубянке, судя по всему, произошел раскол, как и повсюду в обществе, а уж хану Акмапю просвет, трещину только покажи…

Переполненный зал, судьи, прокурор внимательно слушали эмоциональную, но тщательно выверенную речь хана Акмаля. Судя по всему, его мало интересовала их реакция, ну, может быть, пресса и входила в его планы, но ей адвокаты еще до начала судебного заседания раздали грядущую речь подзащит­ного, чтобы они в отчетах далеко не уходили от сути излагаемо­го аксайским Крезом. Речь, артистично зачитываемая с мело­ванных листов финской бумаги, явно предназначалась для дру­гих ушей, она была, так сказать, для внешнего пользования. Конечно, бывший дважды Герой Соцтруда ни словом не обмол­вился о своих преступлениях, возможно, считая их в такой исторический момент пробуждения национального самосозна­ния несущественными, не стоящими внимания. С места в карьер он кинулся осуждать командно-административную систему, ве­ликодержавный шовинизм центра, жертвой которого он стал.

Разве справедливо, вопрошал он затихший зал, что за по­следние пять лет в республике второй прокурор, назначенный из Москвы, и разве мог, по его словам, ставленник Кремля знать народ, его обычаи, чтобы верно ориентироваться, кто есть кто, а не сводить счеты с людьми, желающими Узбекистану искрен­не счастья и процветания? Особенно зло он честил прокурора республики Камалова, которого Москва отыскала аж в самом Вашингтоне. Намекнув на его связь с КГБ, естественно, как явно порочащую, он обвинил его чуть ли не в геноциде собственного народа. О том, что прокурор Камалов лично сам его арестовал, хан Акмаль не упомянул, уж очень ему хотелось быть объектив­ным, беспристрастным, выглядеть пострадавшим только за же­лание избавиться от железной руки центра. Но когда хан Ак­маль от прокурора Камалова перешел к другому, по его словам, выродку, заведующему отделом административных органов ЦК партии Сухробу Ахмедовичу Акрамходжаеву, обвинения против прокурора республики показались цветочками. Вот кто, оказы­вается, является в республике истинным дирижером и режиссе­ром геноцида, развязанного против лучших сынов Узбекистана! Это он подкладывал Манкурту Камалову списки новых и новых жертв. Это под его давлением суды выносили только обвини­тельные приговоры. Приводились такие дикие примеры произ­вола, чинимого Сухробом Ахмедовичем, что ставленник Москвы Камалов в сравнении с ним казался мальчиком на побегушках, тупым исполнителем указаний темных сил из ЦК партии комму­нистов.

Заканчивая пылкую речь, хан Акмаль уверял присутствовав­ших, что его родина рано или поздно получит независимость и что первый суд суверенного государства будет над предателем собственного народа, лизоблюдом Москвы – Сухробом Акрамходжаевым и его покровителями и приспешниками.

Конечно, хан Акмаль давно знал, что человек по кличке Сенатор, которому он незадолго до своего ареста передал в Аксае пять миллионов наличными, находится в «Матросской Тишине». Но до невероятного трюка с речью на суде догадался все-таки не он, а адвокаты. Таких людей, как хан Акмаль и Сенатор, защищают если не одни и те же люди, то компания одних и тех же юристов, вот они-то рассчитали выигрышный ход в защиту человека из «Матросской Тишины». Не зря говорят в народе: за хорошие деньги всегда есть хорошие адвокаты.

Начальника уголовного розыска республики полковника Эркина Джураева подняли еще затемно. Звонок из дежурной части МВД оказался серьезным – совершено покушение на прокурора Камалова. Накануне утром, когда он узнал о неожиданной смерти Парсегяна в следственном изоляторе КГБ, чувство розы­скника подсказало ему, что смерть Беспалого, которого он сам задержал, имеет прямое отношение к прокурору, кто-то про­длил или открыл новую лицензию на его отстрел. Он собирался заехать к Камалову, но несколько жестоких убийств и десяток дерзких грабежей в тот день не дали ему возможности даже пообедать, но, уходя с работы, он сумел связаться с патрульны­ми службами города и велел в эту ночь взять под особый контроль институт травматологии. Он чувствовал беду. Его наказ даже записали в дежурную книгу, но…

Да что там патрульная служба! Два пистолетных выстрела в ночи не зарегистрировала ни одна дежурная часть милиции, хотя само МВД находится в квартале от места происшествия. Эркин Джураевич лишний раз убедился, что и милиция разлага­ется с каждым днем…

Обследовав место происшествия, Джураев понял, что чело­век, оставивший кровавые следы на крыше института травмато­логии, наверняка был альпинистом, имелись явные приметы использования специального снаряжения. И ниточку эту следо­вало потянуть немедленно, скалолазание – спорт редкий, воз­можна и удача. Полковник уже лет пять требовал ввести в ком­пьютер данные о спортсменах, ставших профессионалами, ибо спортивная среда, по опыту Джураева, давно и повсюду стала главной и нескудеющей кузницей кадров для преступного мира. Но в ответ ему говорили что-то о демократии, правах человека. Обычная, привычная демагогия. Сейчас такие данные могли бы стать неоценимыми, ситуация могла бы проясниться, если, ко­нечно, убийца из местных. В том, что наемника уже нет в живых, полковник не сомневался. Операция была тщательно продуман­ной и выполнялась профессионалами, на эту мысль наводил и плакат, намеренно забытый на месте преступления, указывав­ший на турок-месхетинцев. Джураев, как и прокурор Камалов, сразу отбросил версию о мести со стороны турок, хотя отметил изощренность мотива, он постарался, чтобы сведения об этом не попали в печать, ибо могли вызвать новую волну насилия.

Переговорив с Камаловым, полковник встретился с профес­сором Шавариным, лечащим врачом прокурора, вместе они оты­скали для Ферганца безопасную палату на другом этаже, подхо­ды к которой хорошо проглядывались. Появился рядом и меди­цинский пост с телефоном. «Медбрата» на это место выделил Джураев, теперь стало ясно, что прокурора без охраны оставлять нельзя, следующий визит мог быть и днем.

Обложили человека, подумал Джураев, направляя служеб­ную машину, которую водил сам, в сторону городского управле­ния милиции. И сразу вспомнился ему другой прокурор, Азларханов, тот тоже боролся с преступностью без оглядки, невзирая на чины и звания, не на жизнь, а на смерть, как оказалось. Запоздало полковник узнал, что преступный мир однажды по­ставил Азларханова на колени из-за его, Джураева, жизни, точнее, двух, включая жизнь молодого парня Азата Худайкулова, отбывавшего срок за убийцу из знатного и влиятельного в крае рода Бекходжаевых. В обмен у него вырвали слово не настаивать на пересмотре дела об убийстве жены. Это униже­ние прокурор не забывал до последнего дня. После двух инфар­ктов, потери всего – дома, семьи, должности, доброго имени, сада, взращенного своими руками, – он все-таки сумел поднять­ся с колен во весь рост и только смерть в вестибюле прокурату­ры республики остановила его. Не мог забыть об этом и Джура­ев. Полковник всегда ощущал в душе какую-то неясную вину оттого, что не уберег ни того, ни этого прокурора, ибо они были дороги ему, они, как и он, служили одному богу – Закону.

Въехав на стоянку перед городским управлением милиции, он припарковал машину на единственном свободном месте, рядом с «Вольво» вишневого цвета. Об этом роскошном, перламутро­вого оттенка лимузине много говорили в столице, и полковник знал, кому он принадлежит. Вдруг увидев на стоянке серебри­стую «Порше», «Мерседес» и патрульный вариант джипа «Ниссан», которых так не хватает милиции Джураев мысленно взор­вался: «Шакалы, уже не стесняются на работу приезжать на машинах стоимостью до миллиона при окладе в триста рублей». Такая же картина была и перед зданием районных прокуратур и любого исполкома, банка, везде, где требовалось решение чего-нибудь…

Первый этаж помпезного здания, облицованного газганским мрамором, занимал ОБХСС, и взвинченный Джураев, заметив на одной из дверей табличку «Кудратов В.Я.», решительно дернул ручку на себя, может, этот блатной майор, отиравшийся возле сильных мира сего, мог прояснить ситуацию, в розыске ведь «а вдруг» имеет свою логику.

Хозяин кабинета, увидев полковника, сорвался с места, и лицо его засветилось льстивой улыбкой. На Востоке уважают силу, а Джураев олицетворял ее, у многих облеченных властью людей его фамилия вызывала зубовный скрежет. О его храбро­сти, неподкупности ходили легенды, редкий случай, когда чело­век из органов пользовался авторитетом и в уголовном мире, и среди своего брата милиционера. Кудратов кинулся к полков­нику не только по этим причинам, он помнил, не подоспей вовремя Джураев со своими ребятами, вряд ли он остался бы жив, когда на его дом «наехали» рэкетиры.

– Везучий ты человек, – начал с порога полковник, – зашел тебя поздравить, твои обидчики оба уже на том свете…

Видя удивление на лице обэхээсника, пояснил:

– Ну, Варлама ты пристрелил сам, а Парсегян вчера умер в следственном изоляторе КГБ…

– Как умер? – переспросил тревожно Кудратов, и полков­ник сразу понял, что он действительно не знал о смерти Беспа­лого.

– Я вижу, ты не рад? – безжалостно добавил Джураев.

– Я не знаю ничего о смерти Парсегяна, клянусь вам! – взмолился майор.

– Хорошо, поверил. Но если узнаешь, позвони, чтобы я не думал, что его смерть выгодна тебе. – Вставая, задал еще один вопрос: – Скажи, откуда у тебя нашлось 225 тысяч на машину? О стоимости мне Парсегян на допросе сказал…

– Тесть дал, – ответил, не моргнув глазом, Кудратов, – вы, наверное, его знали?

Но намек на некогда высокое положение тестя полковник не оставил без едкого комментария, злость от бессилия сегодня особенно душила Джураева.

– Знал я твоего тестя. Видел на него дело в прокуратуре, большой жулик был… – И уже у самой двери почему-то доба­вил: – А я своему тестю, он участник войны, когда женился, целый год копил на инвалидную коляску…