Чтение онлайн

Истинное счастье — это то, как мы начинаем, а не как кончаем, чего мы хотим, а не что имеем.

Желание и любопытство — два глаза, магически преображающих мир.

Как только благоразумие наподобие огромного гриба начинает расти в нашем мозгу, мгновенно возникает паралич благородных поступков.

Памятники ставятся всему тому, что наименее памятно.

По забавной иронии судьбы, те места, куда нас отправляют поправить пошатнувшееся здоровье, отличаются, как правило, поразительной красотой.

Нет ничего необычного, ничего несообразного, ничего… невероятного в том, что к имбирному пиву мы испытываем живейший интерес, а к землетрясению, даже самому разрушительному, — ничтожный.

Гораздо лучше дать себя разорить легкомысленному племяннику, чем дать себя прокормить брюзгливому дядюшке.

Напечатаете вы три или тридцать статей в год, допишите или не допишите свое эпохальное аллегорическое полотно — все эти вопросы не представляют для мира решительно никакой ценности.

Если называть вещи своими именами, то наиболее цельные, значительные и благородные роли в Театре Жизни исполняются актерами-любителями и вызывают у зрителя лишь ленивую зевоту.

Мы готовы признать, что совершали ошибки на всех предыдущих этапах своего жизненного пути лишь в том случае, если пришли к неожиданному и твердому убеждению, что уж сейчас-то мы совершенно правы.

Многое говорит в пользу трусливых и благоразумных истин. В самом деле, к мыслям человека, еще полного задора и надежды, безусловно прислушаться стоит, но если этот же самый человек потерпел бесславную неудачу и ему стыдно смотреть людям в глаза, — вот тогда ему следует внимать как пророку.

Многие наши самые сокровенные мысли идут на потребу посредственностей, которых мы своей моралью словно бы утешаем, утверждаем в их посредственности. Что ж, поскольку люди посредственные составляют большинство человечества, — так оно, наверное, и должно быть.

Из этого, однако, вовсе не следует, что Икар не заслуживает большей похвалы и, быть может, большей зависти, чем преуспевающий коммерсант мистер Сэмюэль Баджетт.

Из сборника «Воспоминания и портреты»

Англичанину иностранец может показаться забавным, как обезьянка, но снизойти до того, чтобы иностранца изучить, — никогда!

Самые чужие — это те чужеземцы, что живут среди нас.

В молодости новое заслоняет старое, однако с годами прошлое постепенно окрашивается в теплые, радужные тона.

Краснодеревщик никогда не считает, сколько мебели красного дерева он починил; даже писатель если и пересчитывает написанные им фолианты, так только когда они выстроились перед ним на полке. Зато могильщик ведет счет своим могилам.

Первый шаг — перечеркнуть раз и навсегда собственную непогрешимость!

Только когда рухнуло и рассыпалось тщательно возводимое здание наших амбиций и желаний, только когда мы сидим понурившись среди обломков — только тогда познается истинная цена дружбы!

Большинство людей, обнаружив, что причина собственного позора — они сами, еще громче поносят Бога и судьбу. Большинство людей, раскаявшись, требуют от своих друзей разделить с ними всю горечь покаяния.

Успех произведения зависит не только от того, кто его написал, но и (в неменьшей степени) от врожденного чутья того, кто его прочитал.

Воспоминания — это волшебные одежды, которые от употребления не снашиваются.

Нет большего тщеславия, чем преуспеть в беседе… только беседуя, можем мы по-настоящему узнать наше время и нас самих… Иными словами, для каждого человека говорить — это главное дело в жизни…

Жизнь — это поле битвы, ведь даже самые дружеские отношения — это всегда борьба; и если мы не отстоим собственные ценности, нам предстоит всю оставшуюся жизнь краснеть под укоризненным взглядом своего двойника, всю жизнь терпеть поражение — и в любви, и в несчастьях.

Женщины наблюдательнее мужчин… они учатся (боюсь, не от хорошей жизни) сносить утомительное и инфантильное тщеславие противоположного пола. Поэтому у любой женщины замечания тоньше и язвительнее, чем у самого бывалого, опытного мужчины.

Театр — это поэзия поведения; роман — поэзия обстоятельств.

Нынешнее поколение, уж не знаю почему, снисходительно относится к интриге (в литературе. — А.Л.), предпочитая ей позвякиванье чайных ложечек и покашливание викария.

Великий романтик — праздное дитя.

Нет искусства, которое бы создавало иллюзию. Находясь в театре, мы ни на минуту не забываем, что мы в театре…

Брак ужасен, но ведь и одинокая, заброшенная старость не менее ужасна. Связь между людьми — вещь необыкновенно приятная, но и крайне ненадежная.

Не бывает правдивого искусства… Нет искусства, которое бы «соревновалось с жизнью»… Отдаленные, невнятные звуки искусства, как правило, заглушаются гораздо более громкими звуками жизни и доносятся до нашего слуха лишь изредка, когда жизнь, как неопытный музыкант, фальшивит…

Из сборника «О людях и книгах»

Почти каждый человек, если ему поверить на слово, придерживается совершенно не тех убеждений, какими руководствуется в жизни.

Самая темная эпоха — сегодняшняя…

Эгоизм спокоен, это и сила Природы, и сама Природа… Можно было бы сказать, что деревья эгоистичны.

Всегда хорош тот поступок, про который мы задним числом говорим: «Я не мог поступить иначе».

У совести болезненная чувствительность… ей нельзя подчиняться, ее следует использовать в своих интересах, как воображение или желудок.

Если ваши нравственные устои вгоняют вас в тоску, знайте: ваши нравственные устои никуда не годятся.

Ради Бога покажите мне молодого человека, у которого хватит ума строить из себя дурака.

За деньги мы вынуждены платить свободой.

Общество необходимо хотя бы для того, чтобы указать человеку на его недостатки.