Чтение онлайн

Светлый Город Будущего разом как-то словно вымер, съежился и отступил куда-то к далеким горизонтам. Поэтому я не очень удивился, когда пустые улицы его стали все больше напоминать лесопарковые зоны с одиноко торчащими в зарослях вековых деревьев белыми башнями, а вскоре и просто под ним простирался девственный лес с торчащими тут и там какими-то кондовыми буколическими деревеньками, вызывающими в памяти слово «потемкинские». Воздух вокруг тоже очистился. Не то чтобы сразу, но вдруг воздушное население резко сошло на убыль. Не успел я рассмотреть что там происходит на земле, - там зеленое море тайги пересекали в разных направлениях зеленые же поезда непонятного назначения и, как ни странно, во множестве начали появляться самые настоящие, хотя какие-то слишком блекло-яркие, нереальные, рыцарские замки, а заимки сменились сосем уж древне-деревянными строениями - скитами и прочими избушками на «ножках Буша», с любовно возделанными огородиками с торчащими вместо былых небоскребов и виадуков, замшелыми идолами и ажурными деревянными мостами, - как небо, очистившись наконец от техники окончательно, заполнилось реденькой, но от того не менее экзотической живностью - змеями-горынычами, соплеменными им драконами и прочими нетопырями страшненького вида и разных размеров. Кое-кто из этих созданий начал косить в мою сторону лиловым недобрым взглядом, имея на меня явно гастрономические намерения. А когда мимо с гиком проскочила целая кавалькада голых девиц на помелах, ухватах, граблях и прочем деревенско-дачном рабочем инвентаре и начала строить глазки, выделывать вокруг меня разные фигуры, в том числе и высшего пилотажа, и всячески иначе искушать, мои нервы не выдержали и от греха подальше я пошел в глубокое пикирование. Слава богу, ведьмы-нахалки меня не преследовали.

Как раз вовремя. Лес расступился, железные дороги с поездами-призраками исчезли, замков и скитов с торчками-идолами стало гуще, и вновь образовался город.

На окраине которого я и высадился.

Город был само запустение. В общем-то нормальный, современный даже город, а не какой-то Город Будущего, но выглядел он так, словно только что в нем произошли боевые действия. Причем дрались две армии средних размеров с применение всех видов боевой техники, включая танки и тяжелую артиллерию. Впрочем, разрушения могли быть последствиями не войны, а какого-нибудь особенного мора. Или просто разрухи как таковой. Но то, что город умирал, сомнения не вызывало. Почти все дома выглядели либо руинами либо же были приведены в негодность каким-либо иным способом.

От предыдущих идиллических картин, виденных мною с воздуха, от всех этих виадуков и зданий из одного стекла без бетона, устремленных в выси, не осталось и следа. Попадались кое-где остатки раздолбанных самодвижущихся тротуаров и фрагменты футуристических архитектурных фантазий, однако они уже мало чем отличались от окружающего пейзажа.

Странно, но с ними исчезло и ощущение, что я находится у себя дома - до этого мне казалось, что почти все, что видел, было если не знакомым, почему-то неощутимо близким, своим, что ли.

Теперь это чувство пропало напрочь. Все вокруг было хоть и похожим на обыденность и возможным, но посторонним, чуждым, отстраненным и холодным. И потому не пугало, а просто вызывало чувство любопытства, как когда смотришь пожар или войну по телевизору. И такое же брезгливое отвращение.

Остатки населения походили на изголодавшихся беженцев, зато тут и там мелькали тяжеловооруженные личности весьма мрачного и решительного вида.

И были они какими-то плоскими.

Те люди, что попадались мне, оборванцы или вооруженные качки вроде бы разговаривали по-русски, и выражались до боли знакомо, и лица у них были обыкновенными - только вот вели они себя до смешного неестественно. Как если бы то были и не люди вовсе, а статисты, массовка из плохого кино. Или ходячие символы чего-то знакомого. Они все старались быть на кого-то похожими, но это у них не совсем получалось. И они сами, понимая и чувствуя это, старались еще и еще больше, и походили все меньше и меньше, потому что роли им порученные были явно не свойственны. В глаза бросалась какая-то нервозность их поведения. То, что они делали, как делали и к чему их действия приводили - все, при внешней эффектности и красивости производило впечатление ходульности и натужности, неумело скрываемой за кажущейся привлекательностью.

На многих лицах были видны отчетливые плохо отмытые, нестираемые следы каких-то затертых штампов, которые сами их носители и окружающие старались не замечать, деликатно отводили глаза. Большинство неразборчивых надписей на них, как на поддельных печатях, были неразборчивы и, кажется, сделаны по-английски.

Некоторые, особенно какие-то плоские и полупрозрачные, несли на себе отчетливые следы перфорации, как на старой киноленте. Те немногие, что в этом смысле были чисты и выглядели более похожими на людей хотя бы тем, что не так активно участвовали во всеобщем мордобитии и разрушительстве, производили столь убогое впечатление, что кроме жалости и не вызывали никаких чувств. Им было явно тяжко, они были здесь лишними, не у дел и смотреть на них было неудобно. Так что, когда их убивали проштемпелеванные и перфорированные, а убивали таких в первую очередь, то ничего, кроме сострадательного облегчения, испытывать к погибающим было невозможно: вот, мол, и ладно, вот и отмучился, бедолага. Они были чужими на этом пиршестве во время чумы.

Как, впрочем, чужими здесь были и устроители разрухи, действующие под каким-то внешним, часто непонятным им самим побуждениям. Словно кто-то дергал за веревочки, приводящие в движение кулаки, ноги, пальцы, жмущие на курки тех жутких орудий, которые в изобилии несли на себе штампованно-перфорирование. А когда изредка они начинали вдруг говорить, если не выражали свои чувства посредством звуков и жестов, становилось просто жутко, настолько неестественно звучали изрекаемые ими банальные фразы и патетические речи о Добре и Зле с надерганными с мясом цитатами из классиков с обязательным упоминанием «так сказал (писал, учил) Леонид Андреев (Блаватская, Рерих, Заратустра и т. п.)…». Тексты эти были им необходимы, видимо, как оправдание своим действиям. Вернее, действиям, которые они совершали по чьей-то воле. А уж признания в любви казались настолько банально однотипными, что скулы сводило и становилось противно. Тем более, что они обычно заканчивались моментальным воплощением этой самой любви тут же, не отходя от места. И этот переход от слов к делу был просто диким. На его фоне сцены неприкрытого насилия казались простыми и незатейливыми - там хотя бы инстинкты не прикрывались красивыми банальностями. И я от всего этого старался отворачиваться, зная, что ребенок где-то там, в лаборатории Седлового, это видит, хотя и помнил, что ребенку уж давно исполнилось шестнадцать и на голубом (да и белом) экране он видал и не такое.

Вообще складывалось впечатление, что все эти здоровенные дяди, у которых нет ничего, кроме бицепсов, замерли в умственном развитии где-то на уровне подростков в период полового созревания, да так там и остались, нарастив мускулы и не затруднив себя выведением в мозгах хоть одной лишней извилины. Похоже, что в их черепных коробках кости было куда больше, чем серого и белого вещества., что вполне подтверждалось тем, что от наносимых им в промежутках между любовью и стрельбой ударов по головам никакого видимого вреда для их здоровья не наблюдалось. Они совершенно не ощущали каких-либо неудобств и последствий, тогда как любой нормальный индивидуум — носитель разума в такой ситуации получил бы как минимум сотрясение мозга.

Впрочем, это была просто «специфика жанра».

Так объяснили мне двое - метеляший и метелемый, - когда я, не выдержав, попробовал вмешаться, чтобы урезонить особо рьяно дерущихся. «Иди, мужик, не мешай работать, - отмахнулся от увещеваний метелемый, весь в кровавых соплях и ошметках, пуская красные пузыри.
– Чего ты в чужой сюжет лезешь?» А метелящий поддакнул с гнусной ухмылкой: «Может, ему со своим не повезло» - и, с криком «ки-я» взмыл в воздух, возобновляя труды свои праведные. Прежде чем пятка его уперлась в лоб жертвы, та успела произнести сочувственно: «Значит, автор ему попался нераскрученный», и его голова с сухим бильярдным треском врезалась в стену. Я отвернулся и пошел дальше, оставив собеседников продолжать свой предметно-сюжетные разговоры ногами.

Постепенно разрушаемый город с его скучным народонаселением быстро надоел. Сцены разрухи и насилия уже перестали производить впечатление. Стало скучно. Я попытался взлететь, но воздух здесь был больно тяжелый и у меня ничего не вышло. И я решил хоть как-то выбраться из города своими ногами. С трудом, но мне это удалось и я оказался на окраине.

Я еще раз попытался взлететь, но однако обстановка в небе оставляла желать лучшего. Управляемые и неуправляемые снаряды и боевые ракеты так и мелькали в дымном небе, а выше плыли густые, разноцветные облака с запада, представляющие собой как бы отражение того, что происходило внизу, с той лишь разницей, что - так во всяком случае показалось мне - герои там выглядели покрасивее и помускулистее, взрывы многокрасочнее, да и масштабы разрушений более величественны, значительнее. Словом, больше всего они напоминали американские фильмы-боевики, чем, в сущности, и являлись.

Пробиться сквозь них в чистое небо я так и не смог, поэтому просто перелетел поближе к лесу.

Здесь было хотя бы поинтереснее. Прямо по лугу проходила граница города (или чего-то другого). Граница была нарисована прямо по траве красной краской. В некоторых местах трава разрослась и граница становилась совершенно размытой. Неподалеку в полосу был воткнут столб, к которому самым небрежным образом была прибита табличка с указателем в две стрелки. Та стрелка, что была обращена к городу, показывала согласно надписи в сторону «научной фантастики», причем слово «научная» было настолько затерто, что почти не читалось. Во всяком случае приписанное кем-то от руки «НЕ» выглядело горазд свежее. Над другой стрелкой английскими буквами, стилизованными под славянскую вязь, было обозначено, что где-то там в лесу находится «фэнтези».

Вдоль границы со стороны «фэнтези» навстречу мне устало плелась странная парочка - тонкая девушка лет семнадцати и рыжий парень, оба в каком-то домотканом камуфляже. На плечах они волокли здоровенный и, видимо, очень тяжелый для их плеч мокрый, весь в водорослях, хотя никакого водоема поблизости не обнаруживалось, сверток. Кроме свертка на плече парня болталась вполне современного вида спортивная сумка из кожзаменителя, даже не пытающегося выдавать себя за нормальную кожу, а за девушкой по траве волочились ножны с мечом.