Чтение онлайн

Виктор отбрасывает перчатки на скамейку, поднимает смеющиеся глаза на сестру:

– А я спал. Только что спал! Здесь, на лавке этой спал. Роскошь! Тамара, такая роскошь: никто не лезет, ничего не опасаешься; срочность голову не мнет, мозги не жует. Покой! Ну что, поехали?

Тамара молчит – видение наплывает на нее: птицей зависает она в воздухе, высоко-высоко зависает и смотрит вниз, на хребет горы и на путника, по нему шагающего. В последний раз она его видит, в самый последний раз. Но кто он? Не вспомнить и не узнать, а ведь из ее он жизни. Поднял бы голову!..

– Вишня? Слово скажешь?

Тамара брата почти не слышит: ей важно узнать того, шагающего. Важно, потому что больше она его не увидит.

– Вишня?

Путник поднимает-таки голову, но все, что птица-Тамара видит, это блеск. Как от хрусталя, свет отражается от лица, к ней поднятого, и видение исчезает. В ушах ее тревожный крик птицы. Горе предвещающий. Тамара вздрагивает и хватает брата за руку:

– Не забирай меня отсюда. Даже не предлагай.

– Я не за этим, – удивляется он.

– Не забирай.

– Вишня, дорогая моя Вишня, я не за этим, – серьезно обещает брат. – Только в гости. Увидеть. Да и не пойду я против воли твоей.

Тамара облегченно выдыхает:

– Конечно… Ты надолго?

– Уже надоел?

Тамара нахмуривается:

– Витя! Вокруг… Что-то закручивается вокруг нас. Неужели не чувствуешь?

Брат беспечно улыбается:

– Чувствую.

– Тоже?! Как?

– Более обычного ненасытен я. Бешусь. Всего мне мало, Тамара. Всего. Боли мало, смеха мало. Мало, мало – большего заглотнуть хочется. Запастись. Для чего? Почему?

Тамара предлагает:

– Останься здесь.

– Нет, – в лукавый полет уходят уголки губ брата. – Тебе не я нужен.

Тамара отводит взгляд в сторону. Молчит. Наконец говорит:

– Нужен. Ты нужен, ты всегда нужен.

– Ты и строчки мне не послала.

– Никому не послала. Никому. Я… я заморозила себя.

– Даже так?.. Родоста не помогла, значит?

– Что ты, что ты?! Я бы без твоего лекарства… Ты понимаешь… я порванная была, а ты меня еще больше порвал, и как-то после этого мне жить захотелось, быть захотелось, и я срослась. Себе обрадовалась.

Брат усмехается:

– Хорошо сказала. А признайся, о ТОМ иногда думаешь?

Тамара признается:

– Да, порой.

– И тебе назад, в ТО, хочется, и ты стыдишься, и оттого такая странная сейчас?

Тамара оставляет вопрос без ответа, понимая, что брат просто забавляется ею. Да и отвлекает от тревоги. Виктор же поворачивается ухмылкой расползающимся лицом к лежащей около него дорожной сумке и, стряхнув с нее невидимую пылинку, потянувшись за перчатками, сложив их вдвое, втиснув в кармашек сумки, объявляет:

– Мы дом купили.

– Зачем?

Взгляд Виктора возвращается очищенным от ухмылки:

– Вместе жить хотим. Вместе. Однако обязательно так, чтобы на пятки друг другу не наступать, – общими комнатами и АПАРТАМЕНТАМИ. Хотя Мать вот не соглашается – хочет в старом остаться. Тебе, конечно, на случай визита тоже апартаменты устроили.

– Мне?

– Тебе. Конечно, и тебе. Я твои комнаты, уж извини, по своему разумению обустроил. Всем вроде бы нравится, но не Алеше, он…

– А как Алеша? – перебивает Тамара.

Голос Виктора набирает приторность:

– У Алеши узнавай.

Тамара слабо возмущается:

– Вот. Так и Мать, и Дед отвечают.

Виктор фыркает:

– Тебе только два слова черкнуть: «Как ты?» – и он тебе книгой отпишет. Зачем ты так? В чем наша вина?

– Это я. Не вы, а я.

– В чем твоя вина?

Тамара молчит, брат усмехается:

– Вижу, и ты неуемна. Моей «болезнью» больна.

– Почему?

– Сладость в муке, боли находишь.

– Но…

– Каждому свое, Вишня. Свое… Мне – прут, тебе – одиночество. Так, чтобы «больше – не выпить». На время.

– Не прав – мне здесь хорошо. У меня даже есть друг.

– Уман? И вы неразлучны, и лес вам в прогулку по парку. В обычный такой моцион.

– Так тебе обо мне писали?

– НАМ многое о тебе писали. Конечно, писали. Ведь МЫ нос от тебя не воротили.

Тамара, помолчав, признается:

– Я люблю моего пса. Может, тебе в смех, да…

Виктор кивает:

– И нам он дорог, и мы ему угодны. Видишь, как быстро меня принял? Знает, что ты всегда у меня на уме, знает, чего от него хочу, и сам того же хочет… Сколько еще намереваешься рыжика своего по лесам таскать?

Тамара улыбается:

– Ему лес, по самой природе, в охоту.

– А тебе почему в охоту? Что в нем особенного? Себя проверяешь? Остроту существования лучше прочувствовать хочешь? Скучно тебе?

Тамара пожимает плечами:

– Нравится. Нравится идти и о своем думать, а потом понимать, что ни о чем, оказывается, и не думала – не напрягалась; просто шла, и мысли просто сами собой лились. Люблю лес: в нем красиво и таинственно. В нем свобода и в нем покой.

– Волки в нем и медведи.

– От них Уман оберегает. Ружье есть.

– Писали, что стреляешь метко. Хвалили.

– О, это Дед. Ему в неудовольствие, если олень подстреленным уйдет. Не любит такого. Поэтому осторожничаю: жду, жду, и только когда совершенно уверена, на спуск жму. Да и все это Уман. Он зверя выследит, поднимет, ко мне выведет и под прицел аккуратно выставит.

– А медведя почему не трогаешь? Не решаешься?

– Ни медведя, ни волка не трогаю. Хотя несколько раз, по нужде, волков била, а так – волки наших мужиков забота. Они их прореживают. А медведь… и меня, и Умку поломает, если рука дрогнет и пуля не дойдет. Не по мне задача. И потом, у них глаза…

– Глаза?

Тамара кивает:

– Глаза. Они такие… Все им никак не пробудиться. Нет, медведя не смогла бы застрелить.

– Из-за глаз?

Тамара опять кивает.

– А у оленя глаза какие? Живенькие, пульку привечающие?

Тамара вскидывается:

– А что еще есть можно здесь? Как здесь без мяса?

Виктор смеется и примиряюще разводит руками:

– А что Мать? Больше «помочь» тебе не пытается? Остановить, к Дому привить? Не могу поверить, что она тебе ТАКОЕ разрешает. Неужели не отговаривала от лесных увеселений?