Чтение онлайн

Ища начал, делаешься раком. Историк смотрит вспять; в конце концов он и верит тоже вспять.

Чувство удовлетворения предохраняет даже от простуды. Простуживалась ли хоть одна женщина, умеющая хорошо одеваться? — Я имею в виду те случаи, когда она была едва одета.

Я не доверяю всем систематикам и сторонюсь их. Воля к системе есть недостаток честности.

Женщину считают глубокой. Почему? Потому что у неё никогда не дойдёшь до дна. Женщина даже и не мелка.{16}

Если у женщины мужские добродетели, то от неё впору бежать; если же у неё нет мужских добродетелей, то она убежит сама.

«Как же прежде кусалась совесть! Какие хорошие зубы у неё были! — А теперь... И в чём тут дело?» — Вопрос для зубного врача.{17}

Люди редко ограничиваются одним опрометчивым поступком. Совершая первый такой поступок, всегда делают чересчур много. Именно поэтому обычно решаются на второй опрометчивый шаг — и на сей раз делают слишком мало...

Червяк, на которого наступили, начинает извиваться. Это благоразумно. Он уменьшает этим вероятность, что на него наступят снова. На языке морали: смирение.

Есть ненависть ко лжи и притворству, порождённая щепетильностью в вопросах чести; есть такая же ненависть, порождённая трусостью, поскольку ложь запрещена божественной заповедью. Слишком труслив, чтобы лгать...

Как мало нужно для счастья!{18} Звук волынки. — Без музыки жизнь была бы заблуждением.{19} Немец представляет себе даже Бога распевающим песни.{20}

On ne peut penser et ecrire qu’assis [5] {21} (Г.Флобер). — Вот я и поймал тебя, нигилист! Усидчивость есть как раз грех против духа святого. Только выхоженные мысли имеют ценность.

Бывают случаи, когда мы уподобляемся лошадям, мы, психологи, и впадаем в беспокойство: мы видим перед собой нашу собственную колеблющуюся тень. Чтобы вообще видеть, психолог должен не обращать внимания на себя.

Наносим ли мы, имморалисты, ущерб добродетели? — Столь же мало, как анархисты — государям: с тех пор, как в них начали стрелять, они снова крепко засели в своих тронах. Мораль: нужно стрелять в мораль.{22}

Ты спешишь впереди? — Как пастух? Или как исключение? Возможен ещё и третий случай: беглец... Это первый вопрос совести.{23}

Ты настоящий? Или только актёр? Выступаешь ли ты вместо чего-то или ты и есть то, что должно выступить на свет? — В конце концов ты ведь можешь оказаться всего-навсего копией актёра... Это второй вопрос совести.{24}

Говорит разочарованный. — Я искал великих людей, а находил всего лишь обезьян их идеала.

Ты из тех, кто только смотрит? Или кто участвует? Или кто не обращает внимания, идёт своей дорогой?.. Это третий вопрос совести.{25}

Ты хочешь сопутствовать? Или предшествовать? Или идти сам по себе?.. Надо знать, чего хочешь и хочешь ли. Это четвёртый вопрос совести.{26}

Для меня это были ступени, я поднялся выше их, для этого мне нужно было по ним пройти. А они-то воображали, будто я хотел усесться на них отдыхать...

Что с того, что правым остаюсь я! Я слишком прав. — А кто нынче хорошо смеётся, тот посмеётся и последним.

Формула моего счастья: Да, Нет, прямая линия, цель... {27}

О жизни мудрейшие люди всех времён судили одинаково: она никуда не годится... Всегда и всюду из их уст слышали один и тот же вздох — вздох, полный сомнений, полный тоски, усталости от жизни, противостояния жизни. Даже Сократ сказал, умирая: «Жить — это значит быть долго больным: я должен исцелителю Асклепию петуха». {28} Даже Сократу она надоела. — Что это доказывает? На что это указывает? — В прежние времена сказали бы (— о, это говорили, и довольно громко, и прежде всех наши пессимисты!): «В этом наверняка должна быть какая-то правда! Consensus sapientium [6] доказывает истину». — Будем ли мы и нынче так говорить? Вправе ли мы? «Здесь наверняка должна быть какая-то болезнь», ответим мы: эти мудрейшие всех времён, надо бы сперва взглянуть на них поближе! {29} Быть может, все они уже не твёрдо стояли на ногах? Были утомлёнными? Пошатывающимися? Декадентами? Не появляется ли, быть может, мудрость на земле, как ворон, которого вдохновляет малейший запах падали?..

Мне самому эта непочтительность, что великие мудрецы суть упадочные типы, впервые пришла в голову при рассмотрении именно того случая, где ей сильнее всего противостоит учёный и неучёный предрассудок: я опознал Сократа и Платона как симптомы упадка, как орудия греческого разложения, как псевдогреков, как антигреков («Рождение трагедии», 1872). Упомянутый выше consensus sapientium — я понимал это всё яснее — менее всего доказывает их правоту в том, в чём они совпадали: он доказывает скорее, что сами они, эти мудрейшие, кое в чём совпадали физиологически, раз они относились — вынуждены были относиться — в равной мере отрицательно к жизни. Оценки, суждения о ценности жизни, за или против, в конечном счёте никогда не бывают истинными: они представляют ценность лишь как симптомы, они принимаются в соображение лишь как симптомы, — сами по себе такие суждения являются глупостями. Нужно непременно поставить своей целью и постараться уловить ту удивительную finesse [7] , что ценность жизни не может быть установлена. Её не может установить живущий, поскольку он является стороной и даже объектом спора, а не судьёю. Её не может установить умерший, по другой причине. — Поэтому если философ видит в ценности жизни проблему, это с его стороны даже возражение самого себя, вопросительный знак к собственной мудрости, отсутствие мудрости. — Как? а все эти великие мудрецы — оказывается, они были не только d'ecadents, оказывается, они даже и не были мудрыми? — Но я возвращаюсь к проблеме Сократа.

Сократ по своему происхождению принадлежал к низшим слоям народа: Сократ был чернью. Известно, и даже можно до сих пор увидеть, насколько он был уродлив. Но уродство, само по себе дающее повод к возражению, служит у греков почти опровержением. Был ли Сократ вообще греком? Уродство достаточно часто является результатом скрещивания, развития, которое было замедлено скрещиванием. В другом случае оно является нисходящим развитием. Антропологи из среды криминалистов говорят нам, что типичный преступник уродлив: monstrum in fronte, monstrum in animo [8] . Но преступник есть d'ecadent. Был ли Сократ типичным преступником? — По крайней мере этому не противоречит то знаменитое суждение физиономиста, которое друзьям Сократа показалось таким обидным. Один иностранец, умевший разбираться в лицах, проходя через Афины, сказал Сократу в лицо, что он monstrum, — что он таит в себе все дурные пороки и вожделения. И Сократ ответил только: «Вы знаете меня, мой господин!» {30}

На d'ecadence указывает у Сократа не только признанная разнузданность и анархия в инстинктах; на это указывает также перепроизводство {31} логического и характерная для Сократа злоба рахитика. Не забудем и о тех слуховых галлюцинациях, которые были истолкованы на религиозный лад, как «демоний Сократа» {32} . Всё в нём преувеличено, buffo [9] , карикатура, всё вместе с тем затаённо, себе на уме, подземно. — Я пытаюсь постичь, из какой идиосинкразии проистекает сократовское уравнение: разум = добродетель = счастье — это причудливейшее из всех существующих уравнений, которое особенно претит всем инстинктам древних эллинов.