«Сумерки в механическом музее: возрождение воображения» (Dusk in the robot museums, 1980)

Рэй БРЭДБЕРИ

Последние лет десять я время от времени сажусь за написание длинной, распространённой поэмы, главный герой которой, маленький мальчик из недалекого будущего, оказывается в музее, заполненном говорящими, движущимися механическими экспонатами. Он огибает ведущую направо галерею, обозначенную «Рим», проходит мимо двери с табличкой «Александрия» и переступает порог, над которым знак с красиво выписанным словом «Греция» указывает в сторону зелёного луга.

Мальчик бежит по искусственной траве и вскоре натыкается на Платона, Сократа и, скажем, Еврипида, которые сидят в жаркий полдень в тени оливы, потягивая вино, макая хлеб в мед и изрекая истины.

Мальчик медлит немного, потом обращается к Платону.

— Как дела в Республике?

— Присядь, мальчик, — отвечает Платон, — и я расскажу тебе.

Мальчик садится. Платон рассказывает. Сократ добавляет и уточняет. Еврипид разыгрывает в лицах сцену из одной из своих пьес.

И во время этого разговора мальчик свободно может задать тот самый вопрос, который занимает нас всех уже несколько десятилетий.

— Как так вышло, что Америка, воистину страна победившей Идеи, так долго не обращала внимания на волшебную и фантастическую литературу? Почему о ней заговорили только в последние тридцать лет?

И ещё другие вопросы может задать мальчик.

— Почему произошло такое изменение?

— Кто велел учителям и библиотекарям подтянуться, сесть смирно и слушать внимательно?

— И кто в нашей стране, в то же самое время, заставил изобразительное искусство отойти от абстракций и подвинул его обратно в сторону чистой иллюстративности?

Поскольку программа, вложенная в моего механического наставника-Платона, может не предусматривать таких вопросов, а я пока еще жив и роботом не являюсь, то я и постараюсь ответить.

И ответ звучит так:

Ученики. Молодежь. Дети.

Они встали во главе революции в чтении и рисунке.

Впервые за всю историю искусства и обучения дети стали учителями. В прежние времена знания стекали вниз, с вершины пирамиды к её широкому основанию, где ученики хватали, что могли. Боги вещают, дети внимают.

Но чу! законы притяжения встали на голову. Тяжёлая пирамида, как тающий айсберг, поворачивается, и мальчики с девочками вдруг оказываются наверху. Теперь обучает основание.

Почему так получилось? Ведь в двадцатые, тридцатые годы ни в одной школе в программу не входили фантастические книги. Немного их было и по библиотекам. Раз, ну, быть может, два в год наиболее совестливые издатели осмеливались выпустить пару книг, которые можно было бы причислить к умозрительной литературе.

Если кто-то взялся бы проехать по Америке в 1932, 1945, 1953 году, заходя по дороге в обычные библиотеки, он не нашел бы там ни Бэрроуза, ни Фрэнка Баума и страны Оз.

А в 1958 или 1962 — ни Азимова, ни Хайнлайна, ни Ван Вогта, ни, извините, Брэдбери.

Ну, предположим, по одной книге, там и сям, того или иного автора. Но в остальном — пустыня.

В чём причина?

В среде учителей и библиотекарей бытовала тогда, да и сейчас таится подспудно, некоторая идея, концепция, точка зрения — что на завтрак надлежит питаться только Фактами. Сказки? Глупости. Даже когда она принимает научно-фантастические формы, что случается довольно часто, фэнтэзи опасна. Это эскапизм. Пустые мечтания, не имеющие ничего общего с реальным миром и его проблемами.

Так говорили снобы, которые не ведали, что они снобы.

И полки стояли пустыми, книги лежали нетронутыми на издательских складах, о предмете не заговаривали.

Тогда пришла Эволюция. Выживание вида под названием Ребенок. Дети, умирающие от недоедания, изголодавшиеся по идеям, в изобилии рассеянным по земле обетованной, но потчуемые лишь механизмами и зданиями, решили действовать сами. И что же они сделали?

Они вошли в школьные классы в Уокеша, и в Пеории, и в Нипоуа и Шайенне и Редвуд-сити, и поместили на стол учительницы маленькую, кроткую бомбу. Вместо яблока — Азимова.

— Это что? — спросила учительница с подозрением.

— Попробуйте. Это вам будет полезно.

— Вот ещё.

— Попробуйте, — сказали они. — Один абзац. Если не понравится, дальше не читайте.

И сообразительные ученики повернулись и вышли из класса.

Учителя (а позже — и библиотекари) некоторое время всё не могли собраться, книжка неделями валялась где-то, и вот однажды ночью — они решили прочесть первый абзац.

И тут — взорвалось.

Прочитан был не только первый, но и второй параграф, вторая и третья страница, четвёртая и пятая глава.

— О боже! — вскричали учителя, практически в один голос. — В этих дурацких книжонках, оказывается, о чём-то говорится!

— Бог мой! — закричали они, проглатывая вторую книгу. — Да здесь же полно Идей!

— Чтоб мне провалиться! — бормотали они, проносясь сквозь Кларка, заворачивая к Хайнлайну, выныривая из Старжона. — Эти книги, страшно сказать, современны, важны и значимы!

— Да! — провозгласил хор голодных детей во дворе. — О, да, и ещё раз — да!

И когда учителя вернулись в классы, они обнаружили удивительную вещь.

Ученики, которых никаким образом нельзя было заставить читать, вдруг словно ожили, подтянулись и стали цитировать Урсулу Ле Гуин. Дети, которые в жизни не прочли не то, что книги, но даже и надгробной надписи на могиле неграмотного пирата, принялись переворачивать страницы чуть ли не языком, требуя ещё и ещё.

Библиотекари с ужасом для себя открыли, что фантастику не только выписывают тысячами и десятками тысяч, но и зачитывают, не возвращают обратно!

— Куда мы смотрели? — спросили тогда пробужденные поцелуем прекрасного принца учителя у библиотекарей, и наоборот. — Что же такое содержится в этих книгах, что делает их неотразимыми, как мороженое?

История Идеи.

Дети, конечно, не смогли бы выразить это так явно и кратко. Они скорее чувствовали. Они читали, и им нравилось. А чувствовали они, хотя и не умели сказать, что первыми фантастами были пещерные люди, которые пытались проникнуть в глубины первой науки, которая была — о чем? О добывании огня. О наилучших способах избавиться от надоедливого мамонта, который околачивается у входа в пещеру. О том, как удобнее выдернуть зубы у саблезубого тигра и превратить его в домашнюю кошку.