Чтение онлайн

Познакомился я и с местным дервишем. Удивительным именем наградили его местные жители — Пятнадцать луковиц, и все потому, что на день пропитанием ему служат исключительно полтора десятка головок. Он разумен, отказывает себе во всем, что не нужно для жизни. Промышляет переноской грузов — разгуливает по Парижу с огромной корзиной за плечами: днем разносит в ней на заказ всякую всячину, а ночью спит в ней, устроившись возле городской колоннады. Поговорив с ним, я узнал, что живет он так вовсе не по необходимости — в день пару другую ливров он всегда зарабатывает. Из этих денег подает милостыню, бедные просят у него взаймы и никогда не знают отказа. Пятнадцать луковиц никогда не требует возврата денег. Когда его спросишь, почему он так милосерден к должникам, отвечает — значит, они им нужнее. Вот что удивительно — в отличие от других парижан говорит коротко…

Интересовали меня мастеровые, особенно шорники. Хозяин приказал срочно обзавестись подходящим дорожным экипажем и парой коней. Надо было подыскать сбрую, заняться бельем, костюмами, обувью, потребными в путешествии. Не дождавшись полковника Макферсона, хозяин собирался отправиться в Англию. Полковник приглашал его сделать сообщение о нынешнем состоянии персидских дел его товарищам по Великой ложе.

В Лондон мы прибыли, если память не изменяет, в апреле сорок пятого года и остановились в пансионе миссис Пенелопы Томпсон. Это была добрая женщина, правда, очень недоверчивая и с норовом. Первое время я откровенно робел в ее присутствии, особенно когда хозяйка, поджав губы, рассматривала меня. Ростом она была на голову выше графа — мне вровень, — однако заботы о гостях пансиона иссушили ее плоть до невесомости. В последствии я боялся обнять ее, прикрытую ночной, до пят рубашкой. Как бы не сломать у нее внутри что-нибудь, когда войду в раж. Ничего, обошлось… Но это случилось потом, когда меня и моего господина выпустили из тюрьмы.

Она учила меня жить, напоминала, что в Лондоне нельзя шататься по ночам в одиночку, нельзя участвовать ни в каких уличных лотереях, тем более глазеть на большой корабль, выставленный на Тауэрском холме. Как раз эта диковинка более всего привлекала меня в Лондоне, но когда я увидел, как несчастные крестьянские парни и простоватые иностранцы, приглашенные добродушным увальнем-зазывалой на палубу, чтобы познакомиться, «чем потчует флот его величества Георга II врагов Англии и короны», спускаются оттуда в кандалах, мой интерес сразу угас. На корабле вербовали в матросы. Особые команды во главе с боцманами и вооруженными моряками так и шныряли в окрестностях Лондона, хватая зазевавшихся путешественников, пьяных крестьян и парнишек лет шестнадцати, а также бродяг, которых в Англии видимо-невидимо. В ту пору Англия вела очередную войну за какое-то наследство, флоту требовались сильные руки и храбрые сердца, чтобы вытряхнуть французов из Канады и с каких-то далеких островов.

Вообще, англичане, в частности лондонцы, чрезвычайно патриотичны. Последний нищий не поленится всадить вам нож в спину, если вы нелестно отзоветесь о Юнион Джеке — ихнем национальном флаге. Джентльмены ведут себя более сдержано и покладисто, чем в Париже, и стараются уступить друг другу дорогу. Дуэли здесь по большей части являются средством достижения каких-то целей, чем пылким поступком. Даже священники охотно пускают в ход шпаги и пистолеты, когда дело идет о защите чести, ибо честь здесь очень выгодный товар, который местное благородное сословие отмеряет каждому на столько гиней или пенсов, на сколько он заслуживает. Здесь до сих пор вспоминают о некоем капитане Фитцджеральде, которого прокатили на выборах в совет его клуба. Так он дал слово вызвать на дуэль каждого выборщика, если он и в следующий раз получит черные шары. Говорят, его быстро утихомирил какой-то капеллан, у которого Фитцджеральд оказался третьим. Сам капеллан скоро стал баронетом и настоятелем собора, что, безусловно, свидетельствует о веротерпимости англичан.

Должен признаться, что мой хозяин, ступив на землю «благословенного Альбиона» был радостно возбужден, стремился поскорее попасть в Лондон — «в эту цитадель свободы»… Он был так пылок, что я засомневался, точно ли мой господин разумный, обладающий приличным состоянием господин, за которого себя выдает? Может, меня угораздило попасть в услужение придурку, испытывающему головокружение от собственных бредней?.. Всю дорогу он потчевал меня рассказами о благах просвещения, которыми буквально на каждом шагу напичкан Лондон. О том, на что способны свободные люди, когда их права защищены законом и общим, вошедшим привычку уважением к правам другого человека. Пыл его несколько угас, когда при подъезде к Темплю мы увидели на его воротах отрубленные головы, выставленные на пиках на всеобщее обозрение. Глянув на эти приметы решительности местных властей в расправе с мятежниками-якобитами, [83] я даже успокоился. Сказать по правде, пугало меня это «царство свободы». Среди людей я пожил, знал, что к чему, но как вести себя с ангелами, с существами, у которых есть какие-то «права», понятия не имел. Я не знал никакого другого права, кроме заботы ежедневно, изо всех сил, сцепив зубы, защищать свою жизнь, достоинство и кошелек. Увидев, однако, лондонскую толпу, я повеселел. С этими ублюдками надо держать ухо востро — вот о чем с удовольствием подумал я, когда приметил пьяных женщин, как дрова, валявшихся на улицах. Когда заметил трибуны на углу Гайд-парка… Местный воришка, попытавшийся изучить содержимое моих карманов и вовремя пойманный за руку объяснил, что «здесь, на Марбл Арч, вешают на крючок бравых ребят, а трибуны возведены для благородных. Простой люд толпится поближе к виселице».

— И часто этих молодцов потвешифают за шею? — спросил я.

— Два раза в неделю, милорд.

— Что же это они так ленятся… — укорил я местные власти.

В Исфахане, должен заметить, шахский палач без дела ни дня не сидит.

Воришку я отпустил. Я никому не желаю зла, у меня своих забот полон рот. Я служу господину, мечтаю завербоваться в матросы, стараюсь не высовываться, присматриваю за лошадками, чиню экипаж, слежу, чтобы у хозяина все было в порядке с туалетными принадлежностями, любуюсь дорогами, по ночам в пути беседую со звездами-божьими очами… Мне было хорошо у миссис Пенелопы, требовавшей, чтобы я старался верно выговаривать «сэр». Не брякал раскатистым «р-р-р», что смахивало на откровенное пренебрежение своим долгом и обязанностями, а напевал с понижением в голосе «сё-ё-ё». Английский мы с ней учили по местным газетам, которые покупал хозяин. Разбирали статьи о высокой политике, рекламные объявления. Помню, одно из них очень понравилось мне изысканным слогом.

Пенелопа держала тощего, под стать себе, горластого кота. Я помогал домовладелице по хозяйству, посещал вместе с нею рынки. Скоро, поверив графу Сен-Жермену на слово, миссис Пенелопа рискнула отправлять меня одного в лавку к зеленщику и мяснику. Я всегда любил и умел выбирать мясо, так что мистер Обермот вечно высказывал недовольство, когда я выискивал самые лучшие куски и настаивал, чтобы тот продал их мне по самой низкой цене. Мясник всякий раз приветствовал меня одними и теми же словами — опять явился, образина!

Сон не берет! Видно, старость подступает… Все-таки скоро мне стукнет сто лет. Или двести?..

Граф рассмеялся…

Все равно мои силы не беспредельны. Целый день в дороге, спешка, волнения, груда воспоминаний. Казалось, измаялся напрочь. Только бы до простынки добраться — и на тебе, ни в одном глазу. Надо, надо отдохнуть, забыться, завтра тяжелый день: с утра следует навестить графиню дАдемар, упросить ее помочь назначить аудиенцию у королевы. Дольше тянуть нельзя — либо господа сверху проведут необходимые реформы, либо толпа сметет их и примется делить доставшееся наследство. Резать по живому. Как удивительно трудно оказалось втолковать просвещенным людям, что прогресс — дело их собственных рук.

Граф Сен-Жермен поднялся с кровати, откинул полог. Потом встал, накинул халат, подошел к окну.

Дождь усилился. Капли звонче тараторили по цветному стеклу, по булыжникам на мощеной мостовой. Пытались достучаться, что-то высказать, о чем-то напомнить?

О сухопарой, твердой в добре, миссис Томпсон, для которой, по ее собственному выражению, «Бог един во всех законах»? О несчастной Дженни? О шикарном ловеласе, сыне маркиза Б., который к тому времени, как я вернулся из Персии, повзрослел, взялся за ум и решил устроить политическую карьеру.

Трудно описать радость, которую я испытал, встретившись со старыми друзьями в особняке полковника Макферсона, расположенном неподалеку от Гринвичской морской школы. Круг вольных каменщиков за то время, что я отсутствовал, заметно расширился. В нашем братском союзе стало больше молодых людей, увлеченных идеями нравственного совершенствования, взаимопомощи и поиска общей для всех истины, через которую можно было влиять на духовное здоровье общества. Хочу оговориться, никто из нас, тогдашних членов Великой ложи не считал себя и своих друзей избранным кругом, имеющим право вещать некие запредельные истины и откровения, как поступали расплодившиеся в те годы пророки и проповедники, от которых ныне пошли анабаптисты, квакеры, методисты, пресвитериане и прочие дисинтеры. [84] Прежде всего, не отрываться от земли — вот наш главный девиз. Сначала то или иное нравственное правило или та или иная социальная идея должны были быть усвоенной всеми членами нашего братства. Если она приживалась, если в ней обнаруживалось полезное зерно, которое повсеместно следовало сеять в умах и душах сограждан, тогда намечался способ воздействия на общественное мнение. Общество вольных каменщиков ставило себе в заслугу принятый в 1735 году парламентом закон о наказании ведьм и колдунов. Теперь этих несчастных нельзя было ни сжигать живьем на костре, ни топить, ни вешать. Новый закон давал право местным властям заключать их в тюрьму — не более того! Мы решительно осудили папскую буллу против масонов, опубликованную в 1738 году и почтили память нескольких тысяч наших братьев, попавших в руки испанской инквизиции. Некий иезуитский монах Террубиа проник в мадридские ложи и выведал имена всех руководителей, а также полный список членов лож. Все они были казнены. Следовало позаботиться о семьях погибших. Я с радостью внес большую сумму.

Как раз в пору моего прибытия в Англию в кружке полковника Макферсона дискутировался очень важный вопрос — может ли праведный турок обрести спасение души? Вопрос очень важный, особенно в Англии, где веротерпимость оставляла желать лучшего. О каком нравственном прогрессе общества, о каких высоких, сравнимых с божественными откровениями идеалах можно было говорить, пока католики на острове были лишены гражданских прав и поминутно оскорблялись как в частной жизни, так и в правах владения собственностью. После недолгого обсуждения все мы, основываясь на 1 нашего Устава, [85] единодушно пришли к выводу, что «добрый и праведный мусульманин или язычник угоднее взору Создателя, чем злой и порочный христианин, пусть даже его вера было безупречна, как у самого святого Павла и сам он соблюдал все церковные обряды и установления». Вскоре епископ Винчестерский Бенджамин Ходли выпустил книгу на эту тему «Просто отчет о Природе и цели Причастия», в которой отстаивал приведенный выше тезис. Шум вышел большой…