Суперчисла: тройка, семерка, туз
Шрифт:
Жером вразумительно объяснил полицейскому с перевязью, что они всего лишь выполняют приказ мсье Мартена и избавляются от докучливых тварей, не дающих спать всей округе, что они за справедливость и хотят, чтобы по ночам в квартале было тихо. Они били их не ради зверства, а для порядка, чтобы виновные могли спокойно дожидаться суда, который должен установить степень их виновности. Толпа одобрительно загудела. Парижан хлебом не корми, только дай насладиться какой-нибудь потехой. Полицейский разинул рот от удивления, а парнишка всерьез принялся доказывать, что собираются действовать исключительно в рамках закона и на это они имеют право. Не в Парижский парламент кошек вести! Толпа поддержала их. А раз уж так вышло, что наказание последовало прежде, чем суд вынесет свой приговор, тут ничего не поделаешь. Иначе этих тварей не вразумить!.. Тут подмастерье указал на Шамсоллу, который, оказывается, пытался помешать отправлению правосудия. Полицейский взял Шамсоллу за грудки — с какой стати он, иностранец, осмелился мешать честным французам исполнять отданное хозяином типографии поручение?
— Да, — спросил возмущенный Мартен, — с какой стати?.. И кто ты такой, черт тебя побери, чтобы влезать на мой двор?
Шамсолла объяснил, что является слугой графа Сен-Жермена, известного, представленного ко двору мистика, по слухам, живущего вечно.
Хозяин типографии сразу сбавил тон. Шамсолле позволили уйти и унести с собой рыжего кота, однако сразу после ухода полицейский потребовал доказательств, что перед ним «не комедию ломают», а всерьез утверждают полномочия хозяина посредством «законной экзекуции». Он указал на погибающих зверьков. Жерому только того и надо было. Тут же был выбран состав присяжных, в которые вошли хозяин типографии и представитель власти. Левелье вызвался быть защитником, а Жером прокурором, все окружающие свидетелями. Парижские ребята оказались ушлыми. Они в пять минут доказали, что вина кошачьего племени несомненна и доказана. Что подготовка бунта, о котором они сговаривались на крышах, зафиксирована даже таким небесным созданием, каким являлась жена господина Мартена. Причем, их бессловесность не более, чем маскировка. Когда нужно, они бывают очень даже голосисты…
Мадам Бартини не знала, как отблагодарить Жака за спасение своего любимчика. Скоро она раскрыла ему свою постель, Шамсолла начал помогать ей в лавке. Жизнь начала налаживаться, мертвых зверьков сбросили в Сену. Спустя несколько месяцев графу, зашедшему в типографию, где печатали его портрет, довелось услышать героический рассказ Жером и Левелье, как «они их!» Сен-Жермен потом поделился с Жаком, что это было что-то вроде массового помешательства. Рабочие в такт вдохновенному рассказу принялись двигать металлическими верстатками, кое-кто помогал юным героям ритмичными ударами деревянных оправочных молотков, другие принялись бомбардировать стенные шкафы. В глазах рабочих горел огонь — попади им в тот момент какая-нибудь четвероногая живность, пощады бы ей не было.
Вот о чем размышлял Сен-Жермен, направляясь к дому графини дАдемар — о войне классов! Он всю жизнь верил, что главная задача любого поборника социальной справедливости усмирить взаимную ненависть. Жаль только, что судьба отказала ему в праве на практике осуществить свои идеи. Первый шаг безусловно должны были сделать власти. У них в руках армия, суды, возможность установления более справедливых и гуманных законов. Вот что ему не терпелось внушить королевской чете. Главное было не упустить время. Это раннее сентябрьское утро, когда Париж первых двух сословий еще только просыпался, совершал туалет, примерял наряды, собираясь на полуденную мессу, — могло стать последним спокойным утром в истории восемнадцатого века. С таким исходом Сен-Жермену было нелегко смириться. Провидческие сны, донимавшие его, были откровенны и пугающи, заполнены пожарищами, громом пушек и ружейными залпами, взвизгом ужасной, падающей вниз треугольной секиры, надрывным скрипом блоков, на которых ее подтягивали на верх рамы — все эти подробности несомненно означали приход беды. Собственно, и без погружения в транс он ясно ощущал в воздухе эпохи грозовой накал. И не только он один… Его друг Сен-Мартен, [93] последователь Сен-Мартена Казот [94] тоже пророчествовали королеве Франции…
93
Сен-Мартен Луи Клод де — выдающийся мистик и писатель XYIII в. Родился в Амбуазе, во Франции в 1743 г. Ученик Якоба Бёме, учился также у Мартинеса Паскуалиса. Основал полумистическую масонскую ложу «Исправленный ритуал Сен-Мартена» с 7 степенями. Истинный теософ. (Блаватская Е.П.)
94
Казот Жак (1719–1792) — французский писатель. В середине восьмидесятых годов пристрастился к мистике и стал мартинистом. Ярый противник Великой французской революции, враждебное отношение к которой выразил в книге «Correspondance mystiqe». Арестован в сентябре 1792 г., но по страстному ходатайству дочери Елизаветы отпущен, однако через два дня арестован вновь и 25 сентября казнен. Его знаменитое пророчество появилось в посмертно изданных произведениях Лагарпа. Это случилось в 1806 г. Ряд исследователей полагают, что пророчество было сделано не в 1788 г., а записано после террора. В таком случае следует предположить, что Лагарп и все присутствующие на том обеде гости сознательно вводили публику в заблуждение. Если расширить список скептических замечаний по поводу пророчества Казота, то следует отметить такой довод: вероятно, пророческие слова были произнесены, однако в то время подобное предсказание было общим местом — всем было ясно, что монархия стоит на краю пропасти. По этому поводу следует заметить, что, во-первых, преувеличивают степень осознания опасности не только среди первых двух сословий, но даже третье сословие до 1791 г. в подавляющем своем большинстве стояло за конституционную монархию. Люди жили — удачные дни сменялись неудачными, мало задумываясь над тем, что готовит им судьба. Пророками оказались около десятка или и того меньше человек. Наиболее серьезным доводом является то, что память человеческая слаба и послушна потребностям дня — да, признают скептики, Казот в какой-то форме обмолвился о неизбежной гибели почти всех присутствующих за столом, а также монархии и казни короля и королевы, и только потом его пророчество отлилось в нечто конкретное, сообщенное Лагарпом. Это серьезный аргумент — так бывает сплошь и рядом, но в таком случае следует исходить из того, что Лагарп по характеру должен быть склонен к подобного рода фантазиям, и они то и дело попадаться в его писаниях, чего, в общем-то, современники не замечали. По их отзывам, это был серьезный, дающий отчет своим словам писатель. Замечательно другое — нескрываемый интерес потомков к пророчеству Казота и подобным откровениям.
Верхи спали. Твердь обращалась в бушующее море, а они подремывали и проводили время на балах, на охоте, препирались с парламентами, воевали с масонами. Подобная слепота ужасала Сен-Жермена. Он вовсе не был горячим поклонником Бурбонов, он сам пострадал от них, но крах королевской Франции оказывался его крахом. В первый раз он испытал подобное чувство в далекой Персии, это случилось полвека назад. Он устал и все равно не мог смириться с ниспровержением символа веры. Сен-Жермен готов был пожертвовать треуголкой, париком, даже атласным, изумрудного цвета кафтаном, который очень ему шел. С благородной зеленью изумительно сочетались крупные бриллианты, вделанные в пряжки изящных туфель, в часы и табакерку. Он был готов одеться во фрак, напялить на срамную, оголенную, покрытую только собственными волосами голову нелепый цилиндр, сродственный с теми шляпами, что носили тюремщики в Тауэре, но распрощаться с идеалами, с мистикой исторического процесса, якобы подвластного небесной силе, олицетворявшей себя в Учителях, собравшихся в Гималаях; с ним самим, наконец — с адептом и Чоханом седьмого луча, — было выше его сил.
Сен-Жермен часто задумывался. Каким бы он был властителем, доведись ему стать королем Венгрии? Что было бы в его власти, с чем пришлось бы смириться? Интересно, как повел бы себя на троне любой из нас, смертных? Например, Шамсолла? Сразу бы объявил веротерпимость и принялся бы наказывать за религиозный фанатизм и зверства по отношению к животным? Этих мер оказалось бы достаточно для установления царства божьего на земле или хитроумные подданные вскоре изобрели бы новый каверзный пункт, по которому население вновь разделилось на правых и виноватых? Хотя бы по отношению к кошкам.
Ладно, Шамсолла — обыкновенный человек. Со своей безуминкой, с ушами чуть пониже носа, но кто из нас без греха? Какой с него спрос, с извозчика! А вот ему, Сен-Жермену, неповторимому, приписанному к числу избранных, отмеченному редчайшими дарованиями, способному заглянуть в любой закоулок истории, знающему, в какой стороне светит солнце и как перестроить их общий улей, — суждено ли ему образумить грамотных, неглупых, способных оценить пророчества правителей? В его ли это силах? Это был вопрос вопросов. Если и на этот раз его постигнет неудача, он окончательно займется алхимией. Это самое безобидное занятие на свете, любимый досуг Исаака Ньютона. А пчелы? Бог с ними, с пчелами… Пусть собирают мед, возводят Парижи, Лондоны, Берлины, Исфаханы, Дели, Нанкины, Теночтитланы. Пусть самозабвенно рушат их; улыбаясь друг другу, жгут книги; изящными жестами вспарывают картины, уступая друг другу черед; взрывают монастыри, зачумленные пафосом негодования уничтожают мавзолеи; пусть клянутся и божатся — все равно неведомая сила втащит их в царство свободы, рассадит по местам и примется обучать — наглядно, на примерах — как необходимо выстроить жилище, каким образом совмещать шестиугольники с пятиконечными и восьмиконечными звездами и любыми другими фигурам — какая кому на душу ляжет, — чтобы всем было тепло и уютно. Всем, даже затравленным охотничьими псами младенцам…
Глава 5
Из устных и письменных воспоминаний графини дАдемар, посвященных годам, проведенным вблизи Марии-Антуанетты, эрцгерцогини австрийской и королевы Франции.
«Будущее выглядело мрачным. Мы приближались к ужасной катастрофе, угрожавшей Франции. У наших ног разверзлась бездна, а мы по-прежнему одурманенные, забывшие о времени, с роковой поспешностью сами стремились к краю пропасти. Мы жили, ничего не слыша и ничего не желая видеть — спешили от праздника к празднику, от удовольствия к удовольствию. Что за фатальное безумие толкало нас! Увы, как остановить бурю, если не желаешь замечать ее приближения.
Некоторые, наиболее прозорливые в нашем кругу, время от времени пытались открыть глаза современникам и вырвать общество из плена роковой беспечности. Я уже писала, как граф Сен-Жермен попытался поднять тревогу, как он старался убедить их величества, что время не терпит, но господин Морепа, который легкомысленно полагал, что не нуждается в чьей-то помощи, чтобы спасти монархию, — изгнал из страны прозорливца, и тот исчез навсегда…»
Старушка-графиня оторвала взгляд от листов бумаги, глянула в окно — в Париже царствовал год 1821-ый, но мыслью, умственным взором Люсиль была далеко в прошлом. В том незабвенном былом, когда — как она объясняла внучке — «твой дедушка был красив и элегантен, тщательно одет, надушен, всегда любезен, нежен и до самой смерти жизнерадостен. В то время не существовало безобразящих телесных страданий. Предпочитали умереть на балу или в театре, но не на ложе между четырьмя восковыми свечами и некрасивыми мужчинами в черном. Люди умели наслаждаться жизнью, и когда наступал час расставанья с ней, никто не хотел портить другим жизнерадостное настроение…»
Теперь, спустя почти тридцать лет, она вновь припомнила то раннее воскресное утро, когда в восемь часов ее подняла с постели мадемуазель Роган, ее фрейлина, и сообщила, что некий господин желает говорить с ней.
Старушка положила щеку на руку, задумалась, улыбнулась, потом, спохватившись, торопливо продолжила:
«Поскольку рука моя вывела имя графа Сен-Жермена, придется рассказать о нем поподробнее. Он возник — именно так! — при дворе французского короля внезапно, задолго до меня. Это случилось в 1743 году. Пронесся слух, будто в Париже появился некий чужестранец, несметно богатый, судя по украшавшим его драгоценностям. Кто он? Откуда родом? Ничего не известно… С первых минут граф поражал собеседников великолепным умом, его осанка, воспитание говорили, что он не из простого рода, слишком не простого, вот почему, как утверждали некоторые, ему приходилось скрывать свое происхождение.
Граф был невысок ростом, строен, элегантен, руки его тоже были малы и нежны, ступни невелики, совсем как у женщины. Облегающие икры шелковые чулки, обтягивающие бархатные панталоны подчеркивали стройность ног. Одним словом, он обладал изящным телосложением. Впрочем, и на лицо это был очень симпатичный человек. Улыбка открывала ровные зубы, привлекательная ямочка красовалась на подбородке. Волосы темны, даже черны, но без синеватого отлива, глаза добрые, взгляд — особенно, когда он, чуть вскинув брови, засматривался на кого-нибудь — проницателен. Его глаза мне никогда не забыть! В ту пору, когда я его повстречала, ему на вид было лет сорок пять, не более…»