Чтение онлайн

В память его трубы можно забить аж до 199 номеров. И автодозвон на шесть номеров имеется.

Сотовый мужа на 20 г легче моего. Размеры: 49x130x23 мм.

И антенна у него не выдвижная, а витая.

Так вот, по этому самому Ericsson EH-237 муж звонит мне, пока я сижу за баранкой, и мы с ним типа колбасимся. Приколись!

Мы с мужем современная пара. Когда-никогда, а выбираемся в sex shop «Голубой Дунай», рядом с аэропортом. Подкупить разных там примочек. Нет, с этим делом у нас все тип-топ. Просто другой раз охота уже и по полной схеме оторваться. В прошлый вот заезд оставили 119.700 лир.

А взяли фаллос без вибратора, но со впрыском за 34.900; вибратор «Дуэт» анус-вагина за 49.900 и китайские виброшарики за 34.900.

Только я вот что скажу: если ваша пара без конца в разъездах, вроде нас с Джанни, то у вас обязательно должен быть Вибраволл.

Вибраволл – это даже не жужжалка, а бесшумная такая дрожалка для сотовых. Мой муж вставил мне ее в попенцию на годовщину нашей свадьбы.

А перед этим сказал:

– Дай-ка я загоню тебе в соседку приборчик.

Ну, думаю, какой-нибудь латер со впрыском или без, с вибратором или без, с залупоном или без, в общем – приборчик в попень.

Но это был Вибраволл.

Муж вышел из комнаты и позвонил со своего Ericsson EH 237 на мой Sharp TQ-G400.

Вибраволл тут же задрожал. Это был сигнал звонка. От него я так оттопырилась, такой словила кайф, какого у меня отродясь не бывало. Я просто потеряла голову. До меня вдруг дошло, что в наши славные времена благодаря технике с милым можно ой как заторчать. Я только бешено мычала. А приборчик все жжж-жжж у меня в попце. Я не выдержала, встала с кровати и взяла с комода мой сотовый. Мне уже было до фонаря. Я завелась как распаленная блядь.

Я вовсю нашарпывала свою щелку: вверх-вниз, вверх-вниз. Маленькая упругая антенна так теребила клитор, как могут теребить только антенны Sharp. И вот подкатил ломовейший оргазм. В комнату вошел муж. Он был потрясен: Скорпион под знаком Льва. Правой рукой он прижимал к лиловому члену мигающий Ericsson EH-237. Муж высунул язык и проворковал:

– Я люблю тебя, моя зайка.

И тут я растеклась. Ох, как я растекл-а-а-ась.

Сейчас о важном. Может, как раз важнее всего помнить о чем-то вроде Вермичино.

Вот случится с тобой такое и застрянет где-то внутри тебя. Пройдет время, и ты вернешься к нему, захочешь вспомнить, а оно туточки. Ничего с ним не сделалось. Бери да внукам рассказывай. Все как было.

Вермичино я помню хорошо.

Может, в моей жизни лучшей-то минуты и не было. Только давай по порядку. Свет уже погасили, но никто не ложился. Все смотрели Вермичино. По телику. Молча. Ночь напролет. Чем дольше смотрели, тем глуше становилась ночь. Нас были миллионы, а он там – один.

Он старался не умереть. Он говорил об этом в микрофон всем телезрителям. Альфредино Рампи говорил, что не хочет умирать. А мы были здесь. Болели за жизнь. И ждали, что он покажется, что его вытащат из той дыры.

Мать говорила, да тихо вы, он что-то сказал в микрофон. В полной тишине у него спрашивали, как это – умирать там, где тебя никто не видит. Зато все слушали. Плачет он или кричит.

Помню лицо Альфредино на фотографии в газетах. Фотография была везде одинаковой. Мальчик в матроске щурится от солнца. До того, как ухнуть в яму телевидения. Тогда обычный мальчик, даже такой хорошенький, не мог рассчитывать на прямой эфир, да еще в ночное время.

Если бы Альфредино погибал сейчас, наверное, возникла бы проблема с рекламой. Больше у телезрителей, чем у него. Ведь он был занят тем, что выкраивал для жизни лишние мгновения. Они бы подгадали подходящий момент, чтобы запустить рекламу сухого собачьего корма. Как на футболе, когда мяч выкатился с поля, а игрок бежит его подбирать, тут же дают рекламный ролик.

Но этот мальчик погибал все время одинаково. Без рекламных пауз. Он погибал всю ночь.

Чтобы у тебя взяли интервью, ты должен быть родственником или школьной учительницей. Пара слов в новостях, и свободен. Ты опять становился никем.

В дыру пробовали спуститься. Нашелся какой-то сардинец – метр с кепкой. Весил пятнадцать кило. Он спустился. А выполз в пять утра. Без Альфредино. Мальчик сам уходил под землю все глубже и глубже.

Вроде бы там еще и Президент отметился. Вроде бы тогда Президентом Пертини был. Топтался вокруг дыры вместе с мэром Вермичино.

Чтобы топтаться вокруг дыры, нужно быть шишкой. Остальные смотрят по телику. Как в «Ла Скала»: если ты не какой-нибудь там – дуй на галерку.

Вермичино был стихийной программой. Без вранья. Не то, что теперешние. Например, «Прости-прощай» Менгаччи, где уже было, что кого-то взаправду прибили. Только не так, как В

Когда начинается «Rai – это не Рай», я опускаю жалюзи.

Я закрываю дверь и открываю пакетик леденцов фру-фру. Или пачку чипсов. Смотря что купила мать. И глазею на то, как орешки теребят их упругие титьки.

Мне катит представлять их всех в моей комнате и думать, что каждая вещь пропитана запахом мытых писек.

Сам я живую лохань отроду не видал.

И хоть мозгую о ней с утра до вечера, не уверен, что смог бы ее обработать, как подумаю, откуда выходят кровь, ссаки и дети в какой-то липкой параше.

В медицинской энциклопедии я видел лохани с опухолью.

На одну будто гнилой баклажан прилепили. Неонового цвета и с лиловыми прожилками.

У другой котлетины такой оранжевый нарост, что аж на две половинки развалилась. С виду просто бр-р-р.

Но мне это до банки.

Любовь – штука серьезная.

В полтретьего я настраиваюсь на Italia I.

Когда папаша помер, я думал, одна из этих сестренок однажды ко мне привянет.

Но это я так, лишь бы не думать о смерти. Что это я не знаю и не хочу, чтобы это было. По крайней мере со мной.

Я если о смерти когда призадумаюсь, так на меня жрачка нападает. Бывало, разбомбишь холодильник подчистую, бухнешься на матрас и призадавишь на массу до того, как начнется Фьорелло.

Фьорелло – он просто зе бест. Корки мочит отпадно, а еще запевает на всякий лад.