Чтение онлайн

Аниська коротко рассказал об Автономове, обо всем, что передумал в эти дни.

— Видно, не суждено мне с тобой скоро успокоиться, — говорил он. — Чую, придется сцепиться кое с кем напропалую. Только не так, как раньше. Одни ничего теперь не сделаешь. Надо подаваться в город там есть настоящие люди. Они скажут, что дальше нужно делать. Эх, Липа! Шторм начинается… Зашевелились люди… Царя скинули, а паны остались, их кончать нужно. Ехал я по железной дороге из Сибири — так люди, как мурашки, снуют туда-сюда, озлели, как черти… Чуть чего, сейчас с кулаками лезут. Наболело у всех… И войну хотят кончать.

Липа слушала, склонив голову, не шевелясь.

— Куда же ты пойдешь теперь? — спросила она с тревогой.

— Где-нибудь укроюсь. Вижу, в своем хуторе стал я поперек горла у многих. Заметил я, что прасолы да атаманы правил боятся больше, чем расправы. Вот соберу подходящих людей и начну всем глаза открывать.

Липа умоляюще зашептала:

— Не трогай их, Анисенька, будь они прокляты. Загубят они тебя, а все одно на своем не поставишь.

Аниська молчал, недобро кривя губы. Небо на востоке начало зеленеть. В камышовых зарослях закрякали дикие утки. В хуторе прокричал петух.

Липа вскочила.

— Ох, засиделась я, Анисенька! Кинутся наши, а меня нету… Побегу я…

Привстав, Аниська удержал ее за руку, накинув на ей плечи пиджак, снова привлек к себе.

Липа с трудом освободилась из его объятий, шагнула к саду, потом вернулась, проговорила с тоской:

— Как вспомню, что надо ворочаться к Сидельниковьм, сердце обливается кровью. Выручи меня, Анисенька, возьми от них. Никого мне не надо, кроме тебя. Судьба моя, родимушка!

Она приникла к Аниськиному плечу и вдруг, как бы устыдясь своего порыва, закрыв лицо руками, пошла к саду.

Аниська долго молча смотрел ей вслед. Что мог ответить он, сам лишенный крова и гонимый атаманами?

Той же ночью Федору Карнаухову разбудил осторожный стук. Все еще не догадываясь о причине поспешного ухода Аниськи в Рогожкино, она вскочила с постели и, шлепая босыми ногами, выбежала в сени.

В ответ на ее оклик за дверью зашептались, потом послышался притворно-мирный голос Ивана Журкина:

— Пусти, Федора Васильевна. Дело есть.

— Какое дело? Говори через дверь.

— Открой, открой! — настойчиво потребовал Журкин. — Нам хозяина нужно.

Федора почуяла опасность. Хитрость матери, решившей запутать следы сына, проснулась в ней. Нарочито громко зевая, она отворила дверь.

В хату ввалились Иван Журкин, атаман Баранов и Дмитрий Автономов. Автономов, легонько помахивая плетью и поскрипывая боксовыми сапогами, прошелся по хате. Федора заметила торчавший из-под пальто атамана медный наконечник ножен шашки.

— Где хозяин, Карнаухова? — резко спросил Автономов.

— А хозяина-то и нету…

— Где он?

— Как с утра пошел, да и досе не было. Вчера, кажись, между словами слыхала, будто в Таганрог собирался.

— Врешь! — вскричал Автономов и, подбежав к кровати, на которой лежала Варюшка, сдернул с нее лоскутное одеяло.

Девочка взвизгнула, оправляя сорочку, бросилась к матери.

Автономов кончиками пальцев стал хватать ситцевые убогие подушки, — брезгливо морщась, сбрасывал их на пол.

Атаман, кряхтя, заглядывал под кровать, за печку, тыкал ножнами в горку сваленных на сундуке лохмотьев. Иван Журкин, виновато опустив голову, стоял у дверей, мял в руках казачий картуз.

Дмитрий Автономов, тяжело дыша, снова подступил к Федоре.

— Ты, Карнаухова, уже пожилая женщина, а бессовестно врешь! Ты знаешь, где сын…

— Чего ты меня пришел разорять! — взвизгнула вдруг Федора, надвигаясь на Автономова.

— Молчать! — замахнулся Автономов плетью.

Атаман придержал его руку.

— Плюньте на нее, Дмитрий Петрович. Все равно — не пособится. Чай, не иголка, найдем…

Автономов и атаман вышли. Иван Журкин, следуя за ними, стукнулся головой о притолоку, выругался, сказал метавшейся по хате Федоре:

— Ты, Федора Васильевна, сказала бы уже правду. А то все одно покою не дадут. Набедокурил твой сынок по завязку, Так что иди и повинись.

— Не буду я ни в чем виниться! — закричала Федора. — Мой сын ни в чем не виноват! И теперь он атаманам в руки не дастся! Прошло то время. За него люди добрые вступятся.

Точно какой-то свет озарил внезапно душу Федоры, придал неслыханную смелость ее словам. Этот свет была та правда, которую уже ясно видел ее сын и в которую верила она сама. Чутье подсказывало ей эти слова.

Почуяв в голосе женщины новую бесстрашную силу, Иван Журкин опасливо пятился за дверь и вдруг, хлопнув ею, выбежал на улицу.

Укрывшись у казака Красильникова, Аниська стал обдумывать дальнейший план действий. Сидеть покорно, сложа руки, и ждать ареста он не мог. Нужно было на притеснения хуторских властей отвечать таким же упорным сопротивлением. Жажда борьбы, как в былое время, пробудилась в нем.

Вечером на другой день в хутор Рогожкино явился Панфил Шкоркин. В полутемной каморке красильниковского куреня, единственное окно которого выходило в залитое водой займище, друзья встретились для короткого совещания.

Устало дыша и вытирая рукавом грязной рубахи пот с липа, Панфил рассказал товарищу об обыске.

Аниська сидел на деревянных нарах, среди рыбачьей рухляди и слушал, насупившись, не перебивая, а когда Панфил кончил, заговорил:

— Я уже все обдумал, Шкорка, с этой властью у нас мира не будет. И надо ей, пока суть да дело, вставлять палки в колеса. Надо собирать неимущих рыбаков и вообще бедных людей, гуртовать их в ватаги, раздобыть оружие, чтобы не подчиняться такой сволочи, как Автономов, и жить вольно…

Панфил нервно поежился, вертя в руках костыль.

— За ружьями дело не станет. Их мы добудем, а дальше что? Опять пихрецов шлепать?

Аниська презрительно усмехнулся, вскочив с нар, прошелся, по каморке.

— Дело не в одних пихрецах, а во всех порядках и законах. Мы им напоминать будем своими выстрелами, что еще не все кончено. Пусть понимают, что запретные вешки в заповедных водах не там стоят, где нужно. Мы будем охранять свои новые вешки и свои права. Пусть нас не касаются, мы будем жить по-своему, а кто ткнется в нашу ватагу со своим указом, тому покажем пулю.