Чтение онлайн

Вечером, покончив с делами в городе, Анисим, Павел Чекусов и Яков Малахов возвращались домой.

Анисим вошел в сени, ведя за собой товарищей. Дверь распахнулась, и на пороге встала Василиса Ивановна, повязанная косынкой, помолодевшая и сияющая. Она замахала руками, таинственно зашептала:

— Нельзя, нельзя, милый человек… Идите ко мне во флигель, а сюда нельзя.

— Что? Что такое случилось? — смертельно бледнея, спросил Анисим.

— С сынком тебя поздравляю, — улыбнулась Василиса Ивановна.

Сложное чувство радости, страха и смущения перед товарищами охватило Анисима.

«Не ко времю пристигло. Эк ее…»— на мгновенье блеснула мысль, но в ту же минуту, оставив товарищей в сенях, он оттеснил старуху грудью и со словами: «Мне можно», — вошел в комнату.

Пропахший лекарствами воздух ударил в нос. Анисим подбежал к кровати, на которой лежала Липа, бледная, осунувшаяся. Из полумрака счастливо светились ее глаза.

— Не тревожь ее, милый человек, — оттянула его за плечи Василиса Ивановна. — Погляди, сын-то какой…

И она поднесла что-то завернутое в белые пеленки, сунула в руки.

— Ты подержи-ка! Чего стыдишься? Эх, ты, отец!

Анисим совсем смутился, неловко взял легонькое тельце. Ему казалось, — сейчас войдут товарищи и посмеются над ним. Но где-то в глубине души уже пробуждались гордость и жалость к живому комочку. Такое чувство он испытывал в детстве, когда держал в руках махонького пушистого птенца, взятого из разоренного галочьего или воробьиного гнезда.

Анисим отдал Василисе Ивановне ребенка, вновь наклонился к жене:

— Больно?

— Думала — смертынька придет… Дай мне его… — протянула Липа руки.

— Ведь нам ехать надо в хутор, а ты вот… — упрекнул Анисим, но в упреке этом было столько волнения и радости, что Липа благодарно и стыдливо улыбнулась мужу.

Анисим поцеловал ее в прохладную щеку, вышел к товарищам. Они все еще стояли во дворе.

— Ну, братцы, — торжественно сообщил он, — поздравьте меня! Крестины будем справлять.

Малахов крепко сжимал руку Анисима.

— Поздравляю, Анисим Егорыч! Первенец. Да еще сын. Ради такого случая не грех и полбутылочки. Эх, не дождался Егор внука…

До полуночи Анисим, Павел Чекусов и Яков Малахов тянули разбавленный спирт, вполголоса пели песни, подносили стаканчик и Василисе Ивановне. Та отказывалась, отмахивалась руками, но потом, сдавшись на уговоры, пригубливала. К концу столь неожиданного и торжественного ужина она развеселилась, а потом вдруг склонила на стол седую голову, горько заплакала:

— Родные вы мои… Нету моего Игнаши… Он тоже бы порадовался…

Наутро Анисим, Павел Чекусов и Малахов уехали из города. Липа осталась у Василисы Ивановны, чтобы оправиться после родов.

Отгремели над Приазовьем первые бои. Холодными вешними водами смыло по балкам и займищам людскую кровь, талыми ветрами унесло к верховью Дона и в просторные стеки Кубани гарь пожарищ.

Один за другим возвращались домой старые воротилы в рыболовецких делах, слетались, как стая бакланов, в опустелые на время гнезда.

Емелька Шарапов и Андрей Семенцов, боясь расплаты за старые грехи, все время боев прятались в отдаленных приазовских хуторах, в степной глухомани, и вернулись домой, когда умолкли на Нижнедонье последние выстрелы.

Компаньон прасола Полякина, Григорий Леденцов, не торопился следовать примеру своего тестя: он жил в Таганроге, примкнув к компании мелких городских прасолов, пробавлялся случайной скупкой и перепродажей рыбы. Дела шли вяло. Торговал Леденцов без охоты — потерявшие всякую цену керенки не возбуждали в нем стремления к барышам. Прослышав о возвращении Полякина в хутор, о раздаче им имущества, он долго смеялся над хитростью тестя.

Приехал он в хутор вечером и тотчас же пошел к Полякину.

Осип Васильевич и Гриша Леденцов встретились на веранде, где так любил старый прасол обдумывать свои промысловые дела. Но теперь веранда выглядела неуютной и грязной, а сам Осип Васильевич, казалось, давно не был хозяином ее. Одетый в рваный пиджачишко, в надвинутом на глаза порыжелом суконном картузике сидел он в своем деревянном кресле в уголке веранды и, щурясь, смотрел на задернутое вечерней закатной дымкой займище. Ничего не осталось в нем от прежнего, властного и полного достоинства хозяина. Он сидел здесь, как чужой и случайный гость.

— Папаша, вас и не угадаешь. Забились в уголок, как сыч, и не приметишь сразу, — сказал Леденцов, поднимаясь на веранду. — Здравствуйте!

— Здравствуй, Гришенька, здравствуй, сынок, — обрадованно закряхтел Осип Васильевич. — Довелось-таки свидеться. Думал, что в такой суматохе живого не повижу.

Прасол привстал, обнял зятя.

Гриша осмотрелся, наклоняясь к тестю, спросил вполголоса:

— Слыхал я, — у вас тут ревком расположился. Что-то не вижу…

Полякин замахал рукой.

— Бог с ним! Сначала попужали, заняли дом, а потом перебрались в комитет. Общество, спаси Христос добрых людей, отстояло меня. Да и то сказать, надо подчиняться. Несть власти, аще не от бога.

— Ну, папаша, бросьте Лазаря петь! Слыхал я, — отчебучили вы штуковину.

— А как же ты думаешь? Под чью дудку нам надо танцевать теперь, а? Скажите-ка… Кажись, не забыл ты, из какого мы теста. Мужики. Хохлы. Какими были, такими опять стали. Вот как.

— Так ли? — насмешливо сощурился Леденцов.

— Так, так, Гришенька, — оживляясь, забормотал прасол. — Какой я тебе капиталист, а? Я — крестьянин Курской губернии, Обояньского уезда, Михайловской волости, — вот кто я. Я рыбалка. Сам починал свое дело вот этими руками. Все мы из мужиков, из крестьян. А большевики разве супротив мужиков идут?

Гриша смотрел на тестя так, будто не узнавал его или потов был расхохотаться.

— Ну, вы, папаша, и ловкач! Не в обиду будь сказано, политику играете ловкую. Желаю успеха! — с приказчичьей галантностью изогнулся Леденцов. — Лавируйте… А я предпочитаю идти напрямик. Мне никто не поверит, что я теперь крестьянин. Крестьянами мы были, а теперь мы — кожелупы. Кажется, так нас тут в хуторе прозывают. И ежели общество вас пока не трогает, как и моего папашу, так это пока. Слабовато они еще стоят. Укрепы нет. А ежели бы дать им эту укрепу, они бы вас поделили еще не так…