Чтение онлайн

Пусть вороны все видят — пальцев-то у них нет, и воспроизвести эти знаки перед своей хозяйкой они не смогут.

Птицы не разумны и услышанного не понимают. Они способны лишь точно воспроизводить звуки.

Мои пальцы двигались далеко не так ловко, как прежде. Втолковать Костоправу, что Длиннотень совершенно переменился и обрел здравомыслие вкупе с решимостью, оказалось непростой задачей.

— Интересно, — пробормотал он, вглядываясь в перевал, где шедшие в авангарде войска князя нарвались на тенеземскую засаду. Дело приняло серьезный оборот. Продвижение колонны замедлилось.

Окинув взглядом вздымавшиеся по обе стороны прохода хребты, я невольно подумал, что, будь у Могабы — там, наверху — побольше сил, он задал бы нам шороху.

— Так ведь их у него нет, — пробормотал Костоправ, словно прочитав мои мысли. — По-моему, в последнее время ты становишься слишком робким.

Он был облачен в причудливые доспехи Вдоводела, с которыми в последнее время почти не расставался. Так же, как и с воронами — редко случалось, чтобы у него на плече не сидела каркуша. Он всегда имел при себе лакомства для пернатых любимцев и, кажется, уже научился их различать.

— Когда мне приходится играть роль, я стараюсь в нее вжиться, — он снова перешел на язык жестов, — Я хочу, чтобы ты нашел Гоблина. Это очень важно.

— Ну и ну!

Костоправ вздохнул:

— Я бы и сам этим занялся, да времени нет.

Затем он промолвил:

— Этот перевал слишком узок, и всякое наше промедление работает на Могабу.

Свернув в сторону, Костоправ зашагал к голове застопорившейся колонны. Прабриндраха Драха явно ожидала выволочка, как какого-нибудь новобранца.

Неожиданно Старик обернулся и спросил:

— Где твои родственнички, Мурген? Где они? Что затевают?

Он использовал разговорный таглиосский, явно давая понять, что ему наплевать, слышит ли его Тай Дэй. Или даже специально, чтобы тот его понял.

— Не знаю. Не видел я их.

Я глянул на Тай Дэя, но он только покачал головой.

— Может, они решили вернуться домой?

— Не думаю. Тогда и все прочие увязались бы следом, разве не так?

Я не был в этом уверен, но спорить с Костоправом не стал. Не имело смысла. Рядом с нюень бао он всегда будет чувствовать себя неуютно. Я ушел, обещая, что дам ему знать, если что-то выясню. Возвращаясь к фургону Одноглазого, я натолкнулся на Дрему.

— Привет, приятель. Как дела?

Я не видел его с той самой ночи в Таглиосе, когда дал ему поручение. Он работал в паре с Бадьей, помогая готовить особые отряды. Вымотался бедолага изрядно, по все же, на мой взгляд, еще не повзрослел настолько, чтобы считаться заправским солдатом.

— Я устал, голоден и начинаю подумывать, действительно ли паскудство моих дядюшек было столь уж велико, чтобы сменить его на эту хренову службу?

Про всякого пережившего все, что пережил Дрема, и сохранившего при этом чувство юмора, можно было сказать, что с этим парнем все в порядке. Интересно, вернется ли он назад, чтобы покончить с ними? Мне это представлялось сомнительным. Но в рамках этой причудливой южной культуры такого рода вещи казались приемлемыми.

— Ты еще не разговаривал с капитаном? — спросил Дрема.

— Да я только тем и занимаюсь, что толкую с ним о том о сем. Я ведь летописец.

— Я имел в виду… Не говорил ли ты о должности знаменосца? Помнится, ты намекал, что может быть…

Нетерпение паренька меня потешало. Ежели тебя назначают знаменосцем, значит, командиры считают, что у тебя большое будущее. Знаменосец нередко становится летописцем. Летописцу, поскольку он вечно отирается около начальства и в курсе всего происходящего, — прямая дорога в лейтенанты. Лейтенант же почти всегда становится капитаном, как только открывается вакансия.

Случай с Костоправом был некоторым отступлением от эпической традиции. Его избрали капитаном, когда в Отряде оставалось всего семеро братьев и никто другой не обладал достаточными познаниями, да и просто не взялся бы за эту работенку.

— Я ему намекал. И он не ответил «нет». Скорее всего, окончательное решение будет оставлено за мной. А это значит, что все произойдет не так быстро, как бы тебе хотелось. Как раз сейчас нам приходится трубить по двадцать часов в сутки, и у тебя просто нет времени чему-нибудь учиться.

— Да мы почитай, что ничего не делаем, — запротестовал Дрема. — Я мог бы просто отираться возле тебя да приглядываться…

Наш разговор прервал зычный голос Бадьи, призывавшего Дрему пошевелить задницей и не отлынивать от работы.

— Желаю удачи, малыш, — сказал я ему. — И не торопись ты так. Бери пример с меня, с того, как я поступаю с Анналами. Потерпи до осады. Вот уж когда времени будет в избытке, в том числе и на то, чтобы выучиться читать и писать.

— А я и так учусь. Хочешь верь, хочешь нет, но я уже знаю пятьдесят три обычных знака. А различаю почти все, письменный таглиосский весьма сложен. Мало того, что в обычном алфавите больше ста знаков, так гуннитские жрецы используют еще и сорок два знака Высокого стиля. Многие знаки идентичны по значению и звучанию, но имеют особый иерархический смысл, а иерархия значит для гуннитов очень и очень много.

— Продолжай в том же духе, — велел я Дреме, — с такой настырностью ты непременно добьешься своего.

— Спасибо, Мурген.

Паренек устремился вверх по склону, проскальзывая в тесной толчее, словно был смазан салом.

— Вот уж не за что, — пробормотал я себе под нос. — В большинстве своем знаменосцы вовсе не так удачливы, как я. Не та работенка, которая продлевает жизнь.

Приметив Госпожу, как всегда окруженную ее почитателями и теми из паров, кто не изменил Отряду, я направился в ее сторону.

Люди расступались, давая мне дорогу. Такое случается, если человек считает, что от него зависит, какое место он займет в истории: будет восславлен или заклеймен позором. Благодаря усилиям Костоправа все в Отряде признавали значение Анналов.

Госпожа огляделась по сторонам, и на ее обычно бесстрастном лице промелькнула досада.

— Похоже, — заметил я, — нас задержат здесь до тех пор, пока Бадья и его парни не убедят людей Могабы в том, что погода испортилась и им пора по домам.

Погода и впрямь испортилась. Ветер крепчал, и становилось все холоднее. Над головой собирались темные тучи. Похоже, дело шло к снегопаду.

— Ага. Будем надеяться, — сказал Лебедь. — Нам тоже не помешает спуститься с этих гор.

Говорил он скорее не со мною, а сам с собой.

— Я терпеть не могу горы.

— Я тоже не в восторге от снега и холодов, — заметил я и тут же обратился к Госпоже: — Ты по-прежнему намерена избегать меня?

— А что ты хочешь знать?

— Ну например, как тебе удалось восстановить былую мощь. Я думал, после той истории в Курганье ты лишилась ее навеки.