Суть остров?
Шрифт:
Они же, на совместных очных и заочных телефонных совещаниях, избрали путь жалоб классной руководительнице, переговоров с родителями обидчика, и, самое ужасное, задабривания обидчика с помощью мелких подарков. Нет, на самом-то деле я их не особенно и виню: хотели лучшего, думали как умели…
Боже мой… Вот в чем порок неполной семьи: ведь если маленький человечек осваивает родную речь, перенимая от старших, в общении, — «из языка в язык», то логично предположить, что и стереотипы поведения должны закладываться на родительских примерах. В животном мире, среди приматов, это так, а в человеческом — тем паче. От мамы ребенок усваивает одно, от папы — другое. При этом, физически, девочка, следуя заложенной с рождения программе, формируется по женскому типажу, мальчик — по мужскому. И естественно, что мальчику, для полноценного психологического развития, помимо основного папиного влияния, необходимо мамино, а девочке — дополнительное папино. Если же семья неполная — неминуемо возникнет перекос, ребенок, будучи мальчиком (девочкой) по набору половых признаков, просто не представляет, без наглядного ежедневного примера, как нужно оптимально себя вести по папиному (маминому) стереотипу своего пола. Ши — лучшая из всех женщин на свете, но ведь она не мужчина, она не может, даже если бы и хотела, подать сыну мужской пример. А я могу, но из виду упустил.
И ведь сам виноват: надо дольше бывать с детьми, уделять им больше конкретного тепла, играть с ними, жить их интересами, а не только любить на расстоянии… Разговаривать о высоком, когда подрастут…
Для начала я разобрался с Шонной, убедил ее не вмешиваться в данную проблему, предоставить мне ее решать. Убедил — не вполне верное слово… Вынудил, заставил, пригнул… Я был бы счастлив и здесь найти взаимопонимание — да ума у меня, наверное, не хватило, выдержки, красноречия. Но Шонна обещала потерпеть. Плакала…
— Ричик… Я же не могу притворяться, что согласна, ты пойми… Я… буду терпеть, не стану вмешиваться и «нашептывать», как ты выразился, против тебя…
— Прости, я сгоряча брякнул. Извини, пожалуйста. Я постараюсь никогда больше не пороть такую чушь. Будь я проклят, если совру!
— Ничего, я потерплю. Но ты обещаешь, что?.. Подумай о моей душе, Ричик…
— Обещаю. Долго это не продлится, и ничего глупого, чудовищного, опасного, мучительного я делать не собираюсь, клянусь сердцем! Просто потерпи, моя лапушка, просто доверься и потерпи… Или потерпи, не веря.
Поговорил с Жаном. Сын поначалу очень стеснялся мне рассказывать, что, само по себе, превосходный признак: парень не предрасположен болтать и стучать… Но — нашли общий язык, обозначили проблему. Я объяснил сыну, что он должен уметь отстаивать свои права «с оружием в руках», короче говоря — уметь драться. А умение драться отнюдь не исчерпывается знанием боевых приемов и способностью их применять! Техническая сторона «процесса», если хотите знать, только «гарнир», существенное и «вкусное» приложение к истинному знанию. Секрет настоящего, большого умения очень прост, но, в то же время, очень непрост — и описывается не будничными, но очень простыми словами: мужество, отвага.
В жизни далеко не всегда тебе попадается противник «по плечу», и уж во всяком случае, трудно предугадать заранее, кто окажется сильнее — ты, или те, кто против тебя. Страх — он… Короче говоря, никто не свободен от приступов страха. Если не пускаться в дебри абстракций, а говорить непосредственно о драках, о физическом столкновении двух или нескольких личностей, то страх неминуем: ты боишься потерять авторитет среди сверстников, передний зуб, хорошую оценку за примерное поведение, новенькую футболку, любовь девчонок (хотя девчонки, почему-то, — уж не знаю, почему, — чаще любят побитых! — прим. авт.)… Ты просто боишься, в конце концов, сжать руку в кулак и разбить им лицо чужого человека… Бойся, это твое частное дело, в которое никто не имеет право совать свой любопытный нос, но. Боясь — ты ни в коем случае не должен поддаваться страху, отдавать ему бразды правления над собою! Ты, ты, ты должен принимать решения, а не твои страхи!
Тогда, во время ограбления в банке, я мог бы не дергаться и тихо отлежать на полу несколько минут, чтобы потом буднично и мирно продолжить рабочий день. И если бы у меня были для этого достаточные стимулы — я бы умерил кураж, и спокойнехонько пережил бы ограбление в качестве потерпевшего. Вышло иначе, но в любом случае — это я, а не грабители, решал бы, как мне поступить. И решил, и ввязался, хотя, честно признаюсь, испытывал страх перед возможными роковыми случайностями.
Помню армию, первый год службы. В дворовых-то компаниях я слыл заводным и резким, умел себя ставить в «пацанском» обществе, и с помощью драк, и просто «на характер». Но в наших войсках весь народ не самый хлипкий подобрался, унтера — вообще звери… Приходилось мне, с моим норовом, весьма туго: метелили часто и серьезно. То есть, само собой, не то чтобы об меня ноги вытирали, нет. Я, по молодости службы, хотя и не владел еще боевыми приемами, но компенсировал недостаток выучки упрямством, жизненным опытом, добытым, в основном, в подворотнях да на танцульках, и врожденными способностями к драке: никогда не сдавался и никогда не отказывался «спуститься в каптерку поговорить». Не часто я побеждал оттренированных и накачанных «старичков», далеко не в каждую драку, но так и не побывал побежденным: очнулся — и опять — всегда готов к диспутам. Уже через четыре месяца службы старослужащие отклеились от меня, отчаялись «прогнуть», сосредоточились на более податливых, предоставив уминать мой характер унтерам и капралам, которым я по уставу должен был беспрекословно подчиняться. Что ж, и это было тяжко, еще как тяжко: если за тебя прицельно берутся унтера из твоей роты и начинают по полной форме, двадцать четыре часа в сутки, воспитывать в тебе воина в погонах — то это немилосердно… Есть что вспомнить, короче говоря. А все же — не сравнить с тем стыдом, который бы меня загрыз, если бы я прогнулся перед старослужащими. Мыть туалеты и казарму, выполнять бесконечные войсковые нормативы в противогазе, печатать строевой шаг вокруг деревянного столба, с отданием ему чести слева и справа, до остервенения пидорасить в оружейной комнате внутренности автоматической винтовки — все это тоскливо, но — законно, отнюдь не унизительно. Хотя и несравнимо утомительнее, чем подшить чужой подворотничок и почистить чужую бляху на ремне. Нет, мне и в голову не приходило менять под себя армейские порядки, о которых я еще на гражданке наслушался преизрядно. Я не бунтарь и не революционер, я просто решил, что на мне никто верхом ездить не будет. И не ездили, хотя в первый год я платил за это очень дорогую цену. Уважать положение старослужащего — это да, уважал и не рыпался, чужие права не качал, в ожидании будущих своих. Шестерить перед ними — фига-с! Пришло время — и я сам «постарел», «забурел», «морды набрал» и привилегий к оной. К концу службы войсковая жизнь моя расцвела и стала походить на фронтовой курорт: обязательные полевые учения, чтоб их леший съел, и спортзал в охотку, безо всяких там кухонных и иных нарядов, взысканий, битв за авторитет. Но я сохранил в себе память «молодого солдата», понимание и сочувствие к нему, «неумение» измываться, свято сохранил через все службу и унес с собою на дембель. На прощание ротный дал мне по шее (куда он такие бревна накачал?), добродушно, с сожалением даже, что я их покидаю, и наградил мудрым напутствием: «Хороший ты парень, Рик. Воин хороший, товарищ хороший. Умен, мышцы подкачал, скоростной. А все же не бывать тебе „наверху“, никогда не бывать. Ты ведь нашивку капральскую — и то выслужить не сумел, и не по борзости даже. Знаешь, почему? Ты — „вне обоймы“, сам себе патрон, не компанейский; ни командовать не умеешь, ни подчиняться, а одно без другого не бывает, брат, ты уж не обижайся (Уржаться: он мне от души сочувствовал, горькими истинами потчуя, он меня просвещал). Дай лапу и вали, не то на автобус опоздаешь…» Это я отвлекся на полковые воспоминания… Сколько лет прошло, но армия до сих пор мне снится, в качестве кошмара, естественно. С одной стороны, я много пользы извлек из службы: опыт там, плотное знакомство с изнанкой природы человеческой, полезные навыки в бою и выживании, однако полагаю, более того, я убежден, что три года «на воле», в сравнении со службой, добавили бы мне, в мою душу, гораздо больше хорошего и гораздо меньше плохого. Но — что было, того не отменить — возможностей проявить мужество армия предоставила мне в избытке.
Жан подрастет — и я ему покажу архитектуру драки, разъясню и научу: куда, чем и как, чтобы эффективно и быстро; но, повторяю, все это накрутки и приспособы, почти бесполезные в отсутствие основы, базы, имя которой — мужество. Поскольку в данной проблеме я разбираюсь довольно хорошо, то мне не составило особого труда перевести эти рассуждения на язык, понятный моему семилетнему сыну, тем более, что мы с ним хорошие и честные друзья. Из технических приемов я показал ему два основных и простейших: всегда смотреть в лицо противнику и бить в него кулаками. Все. Ну, и кулак поставил правильно, чтобы он его большим пальцем снаружи обхватывал, а не внутрь запихивал, как это склонны женщины делать.
И проводил на битву.
Таких мук, таких угрызений совести я, наверное, не испытывал с тех пор, как уже будучи женатым второй год, оттрахал лучшую подругу Шонны, да еще на нашем супружеском ложе… Случайно бес попутал; надеюсь, что Ши никогда об этом не узнает…
Но там-то я «в рассрочку» себя грыз и не сразу раскаялся, а здесь переживал остро, «на всю катушку»… Мне было невероятно стыдно и горько осознавать, что мой маленький доверчивый и беззлобный ребенок сейчас позавтракает и выйдет из под защиты семьи и дома, в большой внешний мир, где его ждет такое страшное и мучительное испытание, а я, здоровенный мужик, взрослый, может быть даже не дурак, с кулаками и с пистолетом, будучи рядом, в мирное время, не в силах защитить своего малыша, подставить себя вместо него и на себя же принять все удары судьбы, на него нацеленные. Только и могу, черт бы меня побрал, что давать советы и тихо мучиться у него за спиной. Я же отец ему, родитель, кровь родная, защита и опора, а он — мой семилетний сын — уходит в бой и, быть может, впервые в жизни понимает, что папа его не всесилен и не всевластен. Хоть плачь. Но как я могу плакать, когда мне еще нужно и Шонне глаза отвести, чтобы она не догадалась о моих конкретных шагах по урегулированию детских «маленьких бедок»?.. Все равно догадалась…
Лекарства я терпеть не могу в любых видах, а тогда, казалось, был готов глотать любое успокоительное, лишь бы унять… В тот день я даже отгул взял. В два часа пополудни смотрю в окно: подходит школьный автобус, высаживает нашего сына… Вроде бы все в порядке… Звонок в дверь… Ох-х-х… Короче говоря, этот Гэри, обидчик его, заболел и в школу не пришел. С одной стороны — передышка, всеобщее облегчение, а с другой — проблема-то осталась, не рассосалась никуда, не исчезла. Пришлось ждать. Я, грешным делом, сомневался, что сынишка выдержит столько времени и не проболтается маме. Тьфу, не то я говорю! Не проболтается — доверится маме. Нет, удержался парень! Это достойно. Да, женщин следует беречь, по возможности, от дополнительных бурь и мужских забот.
Мы с Жаном пережили три драки, мама Шонна — две, первую удалось утаить и замять от ее вопросов. Третья нам далась особенно тяжело: этот Гэри губу Жану разбил, и Шонна вышла из берегов. Как и обычно, когда гроза и слякоть в доме, детишек — к бабушке с дедушкой, а сами — ругаться. Ругаемся, такие, ругаемся по привычному сценарию: она плачет, я убалтываю и оправдываюсь… Иногда рычу и пускаю пену, а она швыряет подушками в мебель… Вдруг звонок. Телефонный, не в дверь. Шонна вскакивает и бежит к трубке, ей из журнала должны были позвонить, по поводу будущей статьи…
— Да-да, алло, слушаю вас? Да, это мы… Очень приятно… А-а-а! Это вы. Я как раз собиралась вам звонить, госпожа Памела Отин, именно по этому поводу! Вы знаете, что ваш Гэри… Что, скорая, как?.. Какая гематома?.. Ричик, там… — Я перехватываю трубку, а сам, стараясь улыбаться как можно обворожительнее и мягче, шепчу Шонне: «синяк под глазом»…
— Да, сударыня. Да, я все знаю. Имеете право. Да хоть в контрразведку, хоть в ООН! Вот именно. Вы сами-то владеете историей вопроса? Я говорю: вы владеете историей вопроса? Хорошо, если вы сбавите тон, я постараюсь сформулировать проще, доступнее для вашего материнского понимания: вы в курсе, когда это все началось и как развивалось? Ах, он молчит? А от кого же вы тогда… Чья мама?.. Я не допрашиваю, просто полюбопытствовал. А сам он что говорит? Вот как? Позвольте вас поздравить: вы растите хорошего сына, ваш парень мне все больше нравится… Я не издеваюсь… А кто вам дал наш номер телефона? Что? Уже и классная в курсе? Мне весьма по душе ваша оперативность и неравнодушие к школьным делам…