Чтение онлайн

Я почему так много о Далиде? Мой Опыт и ее касается, даже очень.

Но по порядку. Ротару еще только начала петь, а я уже каким-то чудесным образом оказался на телевизионном шоу “Поле чудес”. Сейчас я не смотрю эту муть с нездоровым ажиотажем вокруг денег и всего материального, но раньше, признаюсь, нравилось. Нравился сам процесс разгадывания кроссвордов, я по этой части мастак… И вот я на сцене: легок, остроумен, обаятелен. Прошел несколько туров; разумеется, всех победил. Несколько раз побывал “банкротом”, за что и отхватил кучу денег. Но главное — впереди; в заключительном туре счастливца ждет самый престижный выигрыш — иноземный автомобиль. Зал притих, Затаился — муха пролетит слышно. Ведущий предлагает последний, самый каверзный допрос: настоящее имя французской “звезды” Далиды? Ничего сложного для меня! “Иоланта Джильотти!”—и театральная пауза ведущего…и зал вырывается аплодисментами? И я на новеньком французском авто уже за пределами студии, уже у ворот проходной, где одиноко дожидается (конечно же, меня!) женщина в белом. Да какая! Я распахиваю дверцу, София Ротару — в машине, поехали! Такое счастье, любимая певица рядом, я готов с ней на край света.

“Вперед?” — спрашиваю я, и она с готовностью отвечает: “Только вперед! На Карпаты, к маме”.

…Я мчу по стране. Певица отдыхает на заднем снденье. Она свернулась калачиком, спит. Иногда нас останавливают важные, самодовольные “фараоны” ГАИ. И тогда я прикладываю палец к губам: “Тише, не разбудите Софию Ротару”. Они извиняются, тихо пятятся, а я мчу дальше. Очень важно, что я живу в реальности, а не ощущаю ее, не осознаю крыльев трансцендентального Опыта.

И вот мы наконец на месте. София вводит меня в дом, мать бросается ей на шею… Вопросительно смотрит на меня. “Это мой друг, — говорит певица, — знакомься, мама. Славик — очень талантливый музыкант, скрипач”. Мать уходит и вскоре возвращается с футлярчиком. В нем очень старая, очень ценная скрипка.

— Сыграй, сынок, — просит она. — Сыграй для нас, — присоединяется София. Мне боязно дотрагиваться до столь дорогой реликвии. Но и отказаться не могу, беру скрипку в руки, взмахиваю смычком — и полилась веселая, истинно молдаванская мелодия… И я весь в ней, весь в музыке; чудеса, никогда раньше не предполагал в себе способностей! А передо мною уже огромный концертный зал, и он переполнен; я играю для всех и сам наслаждаюсь и, чувствую, приношу людям великую радость.

София Ротару постоянно радом; она и представила меня залу; я играю для нее, в её честь, отсюда такое вдохновение. А после завороженная тишина, атмосфера всеобщего восторга, любви, радости; я кланяюсь. Аплодисменты! Что делается, что делается в зале, такое наслаждение доставил людям! И вновь смычок ложится на струны… Перед глазами Далида, страдающая Далида; моя музыка в ее честь. Скрипка, смычок, душа слиты в одно. Вся грусть моя, все чувства в груди, вся любовь — в едином поющем нерве… Уже не Далида, все человечество — тоскующее, больное, усталое — перед глазами; ему, скорбному человеческому роду, не понимающему своего пути, цели, космического назначения, мой реквием.

А сердце разрывается на части, я физически чувствую его перенапряжение, боль; еще мгновение, и оно не выдержит, разорвется. О, страдающая душа Иоланты Джильетти! Пусть мое сердце не выдержит, разорвется, но я не прекращу игры, пока не спасу тебя, не вырву из подземелий Камалоки к свету! И — о, чудо! — на сцене действительно замерцал, появился свет; он все плотнее, уже угадываются контуры фигурки, одежда — и вот рядом с нами, рядом с Софией и со мной, сама Далида. Благодарение Богу! я вырвал из чистилища скорбную душу, вызволил своим нечеловеческим устремлением, и в этом мне помогла старинная скрипка.

Что дальше? А ничего, я очнулся. Долгоиграющая пластинка не прошла и половины пути.

Что значит сей Опыт? Я действительно помог несчастной душе или это только отзвук желания? Конечно, не я, это моя Сущность затратила столько сил, это ей надобно в первую очередь помочь другой Сущности, попавшей в беду. Но ведь и я, как Личность, “при чем”. Ведь нелепый и ранний уход певицы из жизни — это и моя личная боль, моя скорбь и утрата; значит, мы уже вместе работаем во спасение заблудших душ, Сущность моя и моя Личность, — о, как прекрасно! Высшее “Я” сбрасывает вуаль и открывается перед человеком… Человек на-конец просыпается от долгого сна: чудесное пробуждение! До этого человек разный, с разорванным сознанием: низшее (Личность) не понимает Высшее (Сущность), не понимает ее цели — отсюда разрыв, страдание. После слияния человек един, “как морская вода, которая везде и всюду одна — соленая”.

P.S. Но если Сущность в состоянии вытащить чью-то грешную душу из глубин Камалоки, значит, ей ничего не стоит спасти и самою Личность, которую она опекает от рождения, как малое дитя? Иными словами, может ли моя Сущность спасти меня от треклятой болезни? Может, конечно, да, но не очень охотно почему-то делает это. Что ж, ей сверху виднее. Есть какая-то недоступная моему понятию целесообразность.! И потому остается одно: в полном бесстрастии и отрешенности произнести смиренно: “Да будет воля Твоя, Господи, Я готов”.

21 февраля, четыре часа утра. Боже мой, с кем поделиться, кому рассказать?! Снова парение, радостный полет высоко над землей… “Дирижабль”, все та же кабина, те же лица, фигуры в белом. Но связь более ясная, прозрачная, что ли, не успеешь и рта открыть — уже вот он ответ: четкий, понятный. “Вы хотите меня спасти?” — “Да, хотим”. — “И это возможно?” — “Вполне”. — “Господи, я вас так ждал… Вы, наверное, инопланетяне?” — “Это не имеет значения… Ну-ка, сынок, наберись мужества, потерпи…” И снова меня трясло и жгло, высасывало из меня больную плоть прямо-таки с корнем. Но теперь я вытерпел бы и не такие адские боли.

…А потом — затишье, как-то сразу, без перехода. Вероятно, я был вне сознания. Очнувшись, подумал, что я снова на грешной земле, у себя в постели. Но нет, те же светильники над головой белоснежные стены. И голоса. Вернее, голос во мне, изнутри как-то произрождается и оживает: “Ну вот и все… Терпение — великое качество, и ты, сынок, кажется его наработал”. — “Значит все позади, я буду жить?” — “Конечно; при лю-бом результате, даже самом печальном”. — “Но мы встретимся еще? Вы придете?” — “Обязательно, сынок. Ибо высшая целесообразность, которую ты жаждешь понять, звучит просто: “Готов ученик, готов ему и Учитель”.

21 февраля, 5 часов 45 мин. Попробовал уснуть, куда там! Сегодня, что ли, пятница? Надо залом-нить этот день, хорошенько запомнить. Господи, если я не схожу с ума, если мой мозг не поврежден окончательно, то что все это значит?

22 февраля, суббота, 4 часа утра. Только что закончился Сеанс. Семь летя вырабатываю в себе это качество — бесстрастность и, кажется, чего-то достиг. Жить без страстей — не значит быть холодным и пустым, как базальтовый перст, упершийся в небо. Это тяжелая форма паранойи, не более. Бесстрастие — это когда страсти полностью заменены великодушием и милосердием. Но об этом после. Главное, более-менее точно воспроизвести минувшую сцену, разговор. Мне кажется, это нетрудно: все образно, живо перед глазами, ум, как никогда, ясен, чист.

По порядку, однако. Снова был тот кабинет, надземная клиника, если можно так выразиться. Снова лечение вибрацией, но боли уже не такие острые, не так мощно трясло…

— Прекрасно, прекрасно, — сказал некто, как мне показалось, весело. — Остальное — от твоего устремления, сынок.

— С моим устремлением все в порядке. Я даже уверовал — буду жить.

— Даже не представляешь себе, как долго!

— Неужто, сто лет? — я тоже поддался хорошему настроению.

Говоривший (теперь я хорошо видел его) — высокий мужчина с мягкой темной бородкой, весь лучезарный, светлый — слегка улыбнулся:

— Ну что такое сто лет? Мгновение в сравнении с величием Божьей вечности… Разве тебя устраивает мгновение?

…Как-то незаметно, во всяком случае, я не ощутил, да мне и не хотелось останавливаться на подобных мелочах, мы очутились в другом помещении, более светлом, более уютном, что ли. Ну пусть это будет… хм, кабинет, надо же как-то именовать то неземное помещение с вовсе уж неземной обстановкой. Мы, например, сидели у камина, и в нем пылали дрова; я это хорошо помню, но рядом журчал ручей, и в ручье том, прохладном на вид, насквозь прозрачном, резвились пятнистые форели. Именно форели, ошибки быть не могло, я все-таки ихтиолог. На ивовой ветке рядом дрожали ярко-зеленые с голубым стрекозы. Причем веточка была сама по себе, то есть не из чего росла, без ствола — горизонтальная веточка висела в воздухе, и на ней слюдяными крыльями трепыхали стрекозы. Бабочка билась о невидимую преграду с внешней стороны, и это меня удивляло: зачем стекло, откуда и для чего? Значит, мы не на природе, а в помещении? Но как же быть с ручейком? И еще я думал: я сплю, это чудесный сон или все-таки явь?