Чтение онлайн

Тем более Лайтвуд, из-за которого моя мечта быть исключенной с позором из АТаС так и осталась мечтой. Я не люблю людей, которых не могу вывести из себя. Они меня пугают.

— Благодарю, лорд Лайтвуд. Как вы галантны.

Мама заалела щеками и томно улыбнулась. Незаметно повела плечами, чтобы привлечь внимание Лайтвуда к декольте ее черного приталенного платья.

В приворотах, как и в манипуляциях, маме не было равных, так что время от времени наш дом осаждали влюбленные мужчины разной степени привлекательности, поющие баллады разной степени качества и приносящие подарки разной степени ценности.

Отец метал в поклонников мамы ножи, когда у него было хорошее настроение, и файерболы — когда плохое.

Мама говорила, на этом держится их брак. Отец на каменной стене кабинета мрачно царапал ножом палочку за каждого павшего поклонника и зачеркивал их пачками по четыре. Стена подходила к концу.

Подарки рачительный Ренфилд пускал в дело: вино — в кладовую, украшения — в ломбард, буженину — на стол.

А что? Мы ведь темные. Моральные терзания — что-то для светлых.

— Большая честь, лорд Лайтвуд, — вклинился отец.

Когда с церемониалом, который можно было назвать как “темные принимают светлого у себя дома и делают вид, что ничего странного не происходит”, было покончено, он произнес:

— Прошу вас, обед уже подали.

Я поджала губы.

Этот обед ты надолго запомнишь, дорогой жених. Надеюсь, Ренфилд приготовил свое фирменное блюдо — то самое, куда входит селедка, шляпки мухоморов, взбитые сливки и еще один секретный ингредиент.

Левой рукой я по-прежнему сжимала отцовский волос и готовилась в ворожбе. Проклятья и порчи всегда были делом непростым, требовали подготовки и сосредоточенности. А для Лайтвуда стоит придумать что-то особенное.

Чтобы он сбежал раньше, чем подадут горячее.

Только бы в этот раз получилось!

Должно же у него быть слабое место?.. Главное в этот раз — не ошибиться!

— Благодарю за приглашение, лорд Даркмор, — кивнул Лайтвуд, ладонью убрав упавшую на лицо прядь пепельных волос. — Я хотел бы преподнести дары мисс Медее в честь помолвки. Разрешите заносить?

Заносить?! Что он там приволок?!

Не надо мне никаких даров кроме того, чтобы он исчез подальше!

Глава 4

— Разрешаем, — откликнулся отец, не дав мне открыть рот.

Проклятье! Да они с ума посходили!

Лайтвуд, забрав у отца разрешение на брак, вышел наружу, а затем в открытую дверь принялись… заносить. Человек пять светлых таскали корзины с цветами, сладостями, еще каким-то барахлом, а затем…

— Это что, менестрель?! — возмутилась я, выбежав наружу.

Менестрели.

Пятеро.

Во дворе дома моего отца.

Поют о любви.

“Среди тума-а-анов, волшебных зве-е-езд, — тянул один из менестрелей, немелодично бренча на мандолине. — Расцветает любо-о-овь, как цветок весе-е-енний”.

Один пел, выступив вперед, остальные четверо подыгрывали, радостно мне улыбаясь. Какой. Кошмар.

В плохом смысле.

Не тот, после которого просыпаешься и хочешь поскорее уснуть, чтобы снова окунуться в паутину приятного ужаса и наполненных острыми когтями теней.

А тот, от которого хочется сбежать!

“Среди ро-о-оз, цветущих в саду забыто-о-ом…” — надрывался менестрель, томно прикрыв глаза.

Невероятно! Эти брачные игры светлых — разве есть что-то более отвратительное?! Цветы, ухаживания, серенады, поцелуи под луной…

Мой отец выкрал мою мать из ее дома и держал взаперти, пока она не сказала “да”, а моя мать в отместку поймала смерть отца на кончик иглы и до сих пор держит где-то в тайном месте, о котором никому не рассказывает. Кажется, с этим как-то связано яйцо, заяц, утка и сундук, висящий на цепях довольно далеко отсюда.

Мой дедушка превратился в птицу, чтобы овладеть возлюбленной, она забеременела и была вынуждена выйти за него замуж. Жили они душа в душу, правда, бабушка часто обращала дедушку в камень, когда он пытался с ней спорить. И волосы у нее еще до свадьбы превратились в змей: все-таки такие истории не проходят бесследно.

Как бы то ни было, это ухаживания, достойные темных. Никаких объятий, нежных признаний и, Проклятый упаси, трепетных поцелуев.

Только страсть, противостояние, безысходность и запретное влечение.

И пытки, разумеется.

Без них никуда.

Уверена, светлые и слов-то таких не знают, иначе тут же перестали бы быть светлыми.

От немелодичного и громкого пения уже начинала болеть голова.

Подрагивая от злости, я оглянулась и нашла глазами Лайтвуда. Он стоял на крыльце позади меня, смотрел на менестрелей и… это что, смех? Да, определенно.

Лорд Лайтвуд совершенно неприлично ржал (по-другому тут не скажешь), наклонив голову и пряча лицо за упавшими вниз прядями волос.

“Твои-и-и глаза, как звезды на небе-е-е, зажгли в душе огонь любви-и-и…” — вклинился в мои мысли голос менестреля.

К нотам, кажется, он питал огромное презрение, потому что не попал ни в одну.

Его игрой на мандалине можно было пытать. Остальные четверо были еще хуже.

Как будто мои уши изнутри пилили тупой пилой.

“О-о-о, любовь, она вечна и светла-а-а,

Как звук стру-у-ун, что звучит в сердцах наши-и-их”.

К стихосложению менестрели тоже питали как минимум неприязнь. Хотя, скорее, отрицали его как факт.

Лайтвуд, увидев, что я на него смотрю, тут же выпрямился, стал серьезным и крикнул:

— Спойте потом еще балладу про древний замок! Да, ту, где сорок куплетов! Все самое лучшее для моей невесты!

Менестрели с готовностью кивнули, продолжая петь про розы. Судя по уровню энтузиазма, заплатил им Лайтвуд хорошо.

Ну хватит.

— Прекратите! — возмутилась я, подойдя к Лайтвуду ближе.

— Что именно? — обеспокоенно спросил он, и его лицо приняло привычное уже серьезное и праведное выражение: губы сжаты, брови нахмурены, глаза смотрят пристально и понимающе. — Вам не нравятся эти менестрели?

— Нет!

Он издевается?!

Это пытки, а не музыка!

Лайтвуд кивнул.

— Я позову других. Я созову всех менестрелей в столице. Вы послушаете всех и скажете, кто вам больше по душе. Он будет каждую ночь вплоть до нашей свадьбы петь вам баллады под окном от моего имени.