Чтение онлайн

Когда начали засыпать подъём — это был поистине каторжный, изнурительный труд, — Веня сделал рывок и сразу перетащил на четыре мешка больше, почти догнав Сёмку.

Через три часа работы подъём был засыпан. Веня перенёс на один мешок больше.

Оба весёлые, потные и такие счастливые, словно они купили как раз ту пачку «Шипки», в которой была спрятана туристическая путёвка в Болгарию, смеялись у костра.

Окончив смеяться, Веня принёс из машины молочную бутылку и, подражая голосу Николая Озерова, сказал:

— Награждение победителя состоялось в одиннадцать часов по московскому времени.

Начинало светать. Солнце, незримое, далёкое и невидимое, где-то пробивало себе путь над землёй.

Веня торжественно надел на шею Сёмки кусок медной проволоки, на которой держалась пустая бутылка из-под молока.

Потом они забросили бочку с оставшимся бензином и ведро в кузов Вениной машины.

— Поехали? — улыбнулся Веня.

— Поехали.

Стоя на подножке, Калашников крикнул уходящему приятелю:

— Какое сегодня число?

— Первое ноября, — сказал Сёмка.

— Сегодня в Италии открывается первый съезд домашних прислуг. Вот бы мне туда попасть.

— Зачем?

— Я бы там речь толкнул. После моего толковища они бы все разбежались, — улыбнулся Веня и полез в кабину.

Он повернул ключ зажигания и, медленно отпуская педаль сцепления, добавил газа. Заработал мотор.

Но Сёмка вдруг вернулся обратно и грустно сказал, рассеянно глядя на свою машину:

— Не контачит. Езжай один. У меня наглухо заклинило и свечи полетели. Ты заверни на шестой участок к Фисенко. Скажи, что я безнадёжно сел. Пусть присылает трактор. Уйду я от него всё равно! — И Сёмка со злостью захлопнул дверцу.

Веня выпрыгнул из машины и ответил:

— Не будь первобытным. Только у них всегда всё ясно. Это всё чепуха — и свечи, и нервы, — он мягко улыбнулся толстыми и добрыми губами. — Ты в чудеса веришь?

Сёмка молчал. Ему сейчас нужны были не чудеса, а свечи в крайнем случае.

— Ну и зря, — сказал Веня. — Давай вот садись и кури.

— Зачем?

— Ты будешь курить, а я думать.

Они уселись на подножку машины, и Веня спросил:

— Ты какую газету выписываешь?

— Вечернюю.

— Зря. Это газета для пенсионеров. Выписывай «Пионерку», там советы на все случаи жизни.

Сёмка поправил кепку, на которой Веня задержал свой взгляд, и опустил голову.

— Через пару часов ты будешь в столовой пить чай без лимона, — сказал Веня.

Сёмка молчал.

— Мы перетащим твои электроды в мой кузов, и вся любовь. А за машиной они сами приедут. — Веня посмотрел на часы, которые выиграл у Филина. — Уже седьмой час. Будем считать, что утреннюю зарядку сегодня мы сделаем на полгода вперёд.

— У меня четыре с половиной тонны, — с сомнением произнёс Сёмка.

— Значит, на каждого по две с четвертью, — улыбнулся Веня.

Сёмка нахмурился и молчал. У него гудели ноги и не ворочался язык, но, когда он всё же открыл рот, Веня махнул рукой и сказал:

— Ты поменьше разговаривай. Командовать должен кто-то один. И вообще я тебе тысячу раз говорил, что спешу.

Сёмка повертел в руках молочную бутылку, болтавшуюся у него на груди, и улыбнулся.

— Ладно.

Они открыли борта машины, и первый тяжёлый ящик лёг на широкую спину Вени. Потом второй, третий…

Калашников потерял счёт времени, и, как назло, остановились часы, которые он забыл завести. Наверное, был полдень, когда Сёмка перенёс в его машину последний ящик с электродами. Да, скорей всего, полдень — солнце изредка пробивалось на востоке.

Без труда они выбрались из балки.

Тяжёлый, гружёный «ЗИЛ» шёл через тайгу.

Сёмка держал на коленях трубу и сонными глазами смотрел в окно, покачиваясь на сиденье. На шее у него висела молочная бутылка.

Машина вышла на Тёщин Язык, очень длинный подъём на сопку Култук. Вокруг сопки раскинулось бесконечное жёлтое море тайги.

В осеннюю пору тайга особенно хороша. О ней трудно рассказывать, её надо увидеть, почувствовать её, помолчать с ней наедине. А когда увидишь тайгу в конце октября, влюбишься в неё, как в ту единственную женщину, о которой мечтаешь и грезишь, и будешь влюбляться всегда, когда снова и снова будешь приходить к ней. Каждый день тайга разная, другая, не похожая на вчера и на завтра, грустная и цветная, сердитая и свадебная, лихая и чёрно-белая; у неё нет времени, но есть свои законы, здесь молодость уходит, не прощаясь, а старость приходит, не здороваясь; тайга — коробка с красками, лекарство для больного.

Сёмка повернулся к Вене и тихо спросил его:

— Ты любишь кого-нибудь?

— Нет, — так же тихо ответил Веня и покачал головой.

— Почему?

— Не знаю.

— Девчонок у вас много? Поди, как брусники летом?

— Хватает. Радистка у нас есть одна. Аней кличут. Она и ударить может, и поцеловать, когда захочет. Никогда не знаешь, какой фокус она выкинет. Её боятся, и любят, и ругают её, и ругаются из-за неё.

— Ну и что? — спросил Сёмка. У него разгорелись глаза. Он ожидал интересных рассказов.

— Ничего. Это не она. Если я пойму, что вижу её, я сразу втрескаюсь по уши.

— Непонятно, — сказал Сёмка.

— Мне тоже не всё ясно. Я даже не знаю, какие у неё будут глаза. Ничего толком не знаю. Это где-то далеко внутри, и об этом просто так не расскажешь.

Сёмка помолчал, потом тяжело вздохнул и сказал:

— А у меня ни внутри, ни снаружи нет девчонки. Как монах живу. У нас скоро ребят до полтыщи наберётся, а на всю стройку только сотня девчат. Настоящий конкурс. А я по конкурсу не прохожу. Не везёт мне — даже влюбиться не в кого. Уходить надо.

Сёмка закурил папиросу и снова продолжал:

— Тут недавно кино приезжали к нам снимать на комбинат, а мне сказали — парень ты что надо, но не фотогеничный, на плёнке одна серость будет. Попросили меня из кадра и пожелали трудовых успехов. А я же первый бетон на комбинат привёз, первый пятак под колонну бросил. На счастье.

Они помолчали.

— У нас тоже снимали картину, — ответил Веня.

— Ты чё, — перебил его Сёмка. Он повернулся к Вене, критически его разглядывая. — Ты запросто подойдёшь. У тебя синяков под глазами нет и вообще, когда ты женишься, жена тебя не за мужа, а за любовника принимать будет. Это точно. — Он неожиданно отвернулся к окну и прижался лбом к стеклу. — А от Фисенко я всё равно уйду. Как пить дать, уйду, — решительно закончил он.